Чтение онлайн

Наконец караван остановился. К Боголюбову подъехали Кучум-хан и индийцы. Перебивая друг друга и жестикулируя, они показывали наверх. Ахмед едва успевал переводить, задыхаясь на ветру:

— Хузур! Надо повернуть назад… Аллах сердится!.. Большой снегопад!.. Плохо, очень плохо!.. Быстрее, быстрее!.. Хай-май! Хай-май!..

Индийцы все время кивали, глядя умоляющими, круглыми от страха глазами на князя:

— Джи хан! Джи хан!.. Тхик!..

И вдруг где-то вверху возник легкий, едва уловимый, равномерный шум, пробивавшийся сквозь порывы ветра. Он быстро нарастал, переходя в грозный рев.

Кучум-хан только успел повернуть голову налево и окаменел от ужаса. Из открытого рта на восходящей ноте вырвалось: «А-а-а-а!» Он поднял над головой, словно это могло его спасти, свою латхи — бамбуковую палку в три аршина длины, окольцованную полосками полированной меди.

Огромная лавина пошла со склона вершины Амарнатх, вдоль которого проходила тропа на перевал Зоджи-Ла. Его дурная слава подтвердилась в очередной раз. Через несколько секунд люди, верблюды, лошади, тюки и ящики, яхтаны, камни, глыбы льда — все перемешалось и понеслось вниз, сталкиваясь в огромной снежной реке, пропадая и снова выплывая на ее поверхность, чтобы потом окончательно исчезнуть. Лишь лошадиное ржание, рев верблюдов и отчаянные крики людей, звавших на помощь, еще недолго слышались, отдаваясь слабым эхом в окружающих скалах.

Через редкую поросль кустарников барбариса и тамариска, как раз на границе с обширными альпийскими лугами, по мелкой каменистой осыпи в направлении перевала Зоджи-Ла осторожно пробиралась группа из четырех человекообразных существ. Путь прокладывал мужчина. Это был гигант ростом более двух метров, владыка и защитник маленькой семьи. За ним шли двое детей. Поменьше был мальчик, на вид лет шести, побольше — девочка, лет восьми. На некотором отдалении от них двигалась женщина, прижимавшая к груди младенца. Все они были без одежды: длинная густая рыжевато-бурая шерсть покрывала их с ног до головы. Мужчина держал в одной руке длинную узловатую палку. За узкую поясную повязку, сделанную из лианы, был заткнут нефритовый нож.

Стояло прекрасное утро. Ярко сияло солнце на голубом безоблачном небе. Кругом теснились снежно-ледовые пики со скалистыми черно-синими гребнями, уходившие вдаль неровными рядами. Становясь светло-серыми и почти белыми на горизонте, они казались там чем-то нереальным, едва уловимыми очертаниями, скорее похожими на игру света и тени.

Будто не было вчерашнего неистовства муссона с ревом ветра и снежной пургой. Единственным свидетельством непогоды остался разве что свежевыпавший снег, покрывший призрачным саваном склоны близлежащих скалистых вершин, каменистые осыпи, а кое-где и зеленеющие луга.

Вангди, ибо так звали мужчину, время от времени останавливался, чтобы внюхаться и прислушаться, нет ли где врагов. Неожиданно взлетевшая птица, неистово хлопавшая крыльями, или грызун, прошуршавший в траве, заставляли семью останавливаться и замирать. В эти моменты у Вангди от ярости дыбом поднимались густые волосы на характерно заостренной макушке, и он еще крепче сжимал в руке палку. Сейчас же все были заняты поисками еды, чтобы набить пустые со вчерашнего дня желудки. Вангди немного замедлил темп ходьбы, нагибаясь и осматривая нижние части кустов.

Лхоба, ибо так звали женщину, немного поотстала. Иногда она тоже останавливалась, но не затем, чтобы лишний раз осмотреться и прислушаться: она безучастно смотрела перед собой и тоскливо вспоминала события вчерашнего трагического вечера, судорожно поглаживая и прижимая к себе безжизненное, холодное тельце ребенка.

Тот же муссон, который погубил караван русской посольской миссии, принес несчастье и семье Вангди. В тот злосчастный день они тоже поднимались на перевал Зоджи-Ла, но только с противоположной стороны, пробираясь из Кашмира в Ладак, и, конечно, шли они не по вьючной тропе. Вангди выбирал в боковых ущельях наиболее безопасные и скрытые места, прячась за грядами скал, моренными языками ледников, за островками кустов можжевельника, разбросанными там и сям среди альпийских лугов, каменистых осыпей и снежников. Нельзя было ни на секунду терять бдительности. Враг мог появиться совершенно неожиданно. Тедуа — леопард, риччха — могучий красный медведь, конгпо — дикие собаки. Но самым страшным и опасным всегда был ми, человек.

Месяц назад Лхоба в третий раз стала матерью. Она родила мальчика. И вот теперь бхут, злой дух, навсегда отнял его. А может быть, на нее рассердился сам владыка Нга? Она совсем остановилась, позабыв о всякой опасности, и потихоньку жалобно завыла, покачивая ребенка. Ее материнское сердце было безутешно. Она снова и снова перебирала в памяти все, что произошло…

Вангди вел свою семью по мостам из слежавшегося снега над рекой, стекавшей с перевала. Иного пути здесь не было. Слева и справа вздымались непроходимые скалистые стены ущелья. Снежные мосты перемежались открытыми участками реки. Дождь и мокрый снег хлестали не переставая. Лхоба с ребенком на руках шла за старшими детьми. Новорожденный крепко держался за шерсть на груди матери. Идти было трудно. Ноги проваливались по колено. И муссон сделал свое дело: раскисший от дождя снег не выдержал, очередной мост рухнул, и Лхоба полетела в реку. Она не умела плавать, как и все представители ее рода. Чху — вода была священна и загадочна для этих существ, так же как и ме, огонь. Недаром их родич и владыка Нга олицетворял обе эти могущественные стихии.

К счастью, река здесь оказалась не слишком глубока. Поток протащил Лхобу несколько десятков метров, перевернул раз-другой и, ударив о камни, выбросил на берег. Она отделалась ушибом руки да небольшой раной на голове, но ее дитя, маленький ребенок, недавно вошедший в этот мир, уже не дышал.

Лхоба обхватила ребенка руками и начала вдувать воздух ему в рот. Когда это не помогло, она шлепнула его несколько раз и начала раскачивать вверх и вниз. Все это было привычно для нее. Очень часто их дети рождались мертвыми, и, чтобы пробудить в них жизнь, все женщины ее рода, да и она сама, совершали эти манипуляции. Ребенка надо было заставить сделать первый вдох. Она хорошо понимала, что здесь нельзя терять ни минуты, и лихорадочно работала.

Лхоба уже не переставая трясла младенца, то прижимая к себе, то отстраняя, с надеждой всматриваясь ему в личико. Оно было безжизненно. Она пальцами открыла мальчику веки, но как только убрала руку, глаза снова закрылись. Все было напрасно.

Подбежавшие дети и Вангди недоуменно смотрели на Лхобу, не зная, что предпринять. Появление на свет новорожденного, первые месяцы его жизни всегда вызывали у этих существ, особенно у мужчин, какое-то боязливое почтение. Окружив Лхобу, Вангди и дети делили свое напряженное внимание между ней и ребенком. Их темные, лохматые, остроголовые, мокрые от дождя фигуры с неестественно длинными руками и слегка согнутым вперед туловищем резко выделялись на белом снегу. Они ожидали. Быстро наступала темнота, а буйство муссона не утихало…

Вдруг в затуманенное сознание Лхобы ворвался громкий крик: «Гьяль-бо-тсе!»

Она очнулась от воспоминаний, судорожно сжала мертвое тельце, с которым было так страшно расставаться, и двинулась вперед.

Это кричал Вангди, и его крик означал, что он нашел еду: заросли ятрышника и душистого щитовника, корни и клубни которых очень вкусны.

Солнце уже перевалило зенит, когда все, кроме Лхобы, насытились. Дети тут же затеяли игру, ведь дети есть дети во всякой семье, они быстро забывают неприятности. Отойдя немного в сторону, девочка, которую звали Ямсо, нашла среди скал несколько карликовых кустов шиповника, усыпанных красными ягоддами, и начала чмокать губами озорно поглядывая на своего брата Зука. Вскоре они оба уже играли в прятки среди камней. С радостными криками Зук метнулся за обломок скалы и затаился, а Ямсо бросилась за ним. Отыскав брата, она накинулась на него, визжа и царапаясь. Но через минуту притянула его к себе, сжала в тесных объятиях и начала лизать Зуку шею.