Дагиды
Шрифт:
Он называл ее теперь «маленькая фея», и она вежливо ответствовала: «Спасибо, господин Прокоп», «Здравствуйте, господин Прокоп», «Вы так милы со мной, господин Прокоп». Он добродушно улыбался. Как-то раз он попросил обращаться к нему не столь официально, найти прозвище, более соответствующее их отношениям, «дядя Прокоп», например. Она понимающе кивнула.
На следующий день он принес ей часы. Маленькие часики на черной ленточке, как ей давно хотелось. В порыве восторга она обняла его шею маленькими худыми руками, приблизила глаза к его лицу и вдруг поцеловала в губы – резко и крепко. Почти повисла на нем и прошептала очень серьезно и без всякого стеснения:
– Спасибо, дорогой.
Мирон Прокоп смутился, взял ее за талию и нежно отстранил. Безусловная двусмысленность позы испугала его, хотя страстно хотелось обнять Веру, целовать, ласкать, как-нибудь сдержанно, разумеется. Вместо этого он повернулся, вышел и в дверях столкнулся с ее отцом. Мысль, что отец Веры мог их застать в щекотливой ситуации, обрадовала его весьма средне: он смешался и покраснел. Правда, тот ничего не заметил и заговорил с ним о погоде и дороговизне жизни. Восторг Веры еще не угас, ибо она тут же бросилась на шею отцу и принялась целовать и его с той же энергией. Мирону оставалось только недоуменно спрашивать себя, чему здесь надо больше удивляться: замечательной пылкости или отличному самообладанию.
Мирон не оставил уроков музыки. Он виделся с Марой Георгиевой дважды в неделю и сдружился с этой воспитанной, деликатной женщиной, которая относилась к нему внимательно и даже несколько по-матерински. Ему было хорошо на улице Любека Каравелова. Длинные вечера в обществе Мары несколько снимали болезненную тягость постоянных мыслей о Вере.
Он еще не открыл приятельнице капризных поворотов своей тревожной сентиментальности. Более того, они вообще не упоминали о девочке в своих беседах. Но однажды вечером произошел неожиданный инцидент.
Консьерж открыл дверь, и он быстро поднялся к знакомой квартире. Приложил палец к звонку и вдруг остановился: изнутри донеслись голоса. Говорила Мара – сдержанно, печально, тоном дружеского упрека:
– Зачем ты это сделала, маленькая злючка? Я к тебе отношусь идеально. Я тебе как старшая сестра. Ничего не понимаю.
Послышался раздраженный, срывающийся голос Веры:
– Я и не прошу понимать. Мне это нравится, только и всего.
– Нельзя делать все, что нравится.
– Так ты думаешь. А я нет. Если ты обиделась, я больше не приду.
– Я не прошу тебя не приходить. – Мара чуть не плакала. – Я только хочу, чтобы ты меня любила, как я тебя люблю.
– Я тебя люблю иначе.
Мара нервно засмеялась:
– Ты маленький демон… Я не могу расстаться с тобой. Прости, ради Бога, мое дурное настроение. Но ведь ты мне сделала так больно…
– Любовь – это всегда страдание.
Прокоп неожиданно для себя нажал кнопку звонка.
Молчание за дверью. Мара пошла открывать. Она прижимала к шее маленький, запятнанный кровью платок.
– Ах, это вы, Мирон… Вы давно пришли? —Вид у нее был смущенный и беспокойный.
– Нет, только что.
– Входите. Правда, я не одна.
– Нет, благодарю. Я зайду в другой раз.
Он сказал это, чтобы дать Маре возможность привести себя в норму.
Она поправила волосы и улыбнулась:
– Входите, прошу вас. Здесь некто, кого вы хорошо знаете.
– Здравствуйте, дядя Прокоп! – радостно крикнула Вера. – Вы пришли на урок?
– Добрый вечер, маленькая фея! Вы угадали.
Мара подошла к зеркалу и прижала к ранке, откуда еще сочилась кровь, скомканный платок.
– Что случилось? Вы поранились? – спросил Прокоп.
Наступило неуютное молчание. Мара не знала, что отвечать. Она не смотрела на Прокопа и в то же время избегала жадных и пристальных глаз Веры.
– Это все мое кольцо… Я поцарапалась…
– Лгунья! —злобно заявила Вера. – Лгунья! Я сейчас скажу, что произошло. Пусть он знает!
– Вера, умоляю, помолчи!
– Нет! Слушайте, дядя Прокоп! Она дурная женщина. Она приставала ко мне, хотела обнять… Да-да! Обнять и поцеловать. Тогда я укусила ее… В шею… Вот почему кровь…
Прокоп проклинал себя за несвоевременный визит. Он пробормотал:
– Ну зачем же! Сделать так больно своей лучшей подруге…
Вера вызывающе смотрела на него. Мрачный огонек сверкнул в ее глазах.
– Она приставала ко мне… Она извращенная женщина…
Мара не отвечала. Она лежала ничком на тахте и рыдала.
Прокоп почувствовал, что краснеет. Его не очень-то убедило объяснение, но разве узнаешь толком, что произошло? Надо поднять глаза, встретить проницательный взгляд Веры, произнести конкретные слова, самая мысль о которых его ужасала. И потом: разве можно разобраться в отношениях двух женщин? Да и кому нужен его вердикт?
– Вам надо вернуться домой, маленькая фея, – сказал он мягко и примирительно. – Родители волнуются. Будьте доброй девочкой и попрощайтесь с Марой ласково. Вы причинили ей боль.
Вера подошла и протянула руку Маре Георгиевой. Женщина, лежащая на тахте, повернула свое красивое, залитое слезами лицо и жестоко укушенную шею.
– До свидания, Мара, – сказала девочка с безразличием, весьма неожиданным после подобного инцидента. – Скоро увидимся.
Ее рот злобно скривился, и в глазах снова сверкнул беспощадный огонек. Ее прощание прозвучало как холодный вызов или угроза.
Мирон Прокоп подождал, пока хлопнет дверь, подошел к окну послушать удаляющиеся шаги и затем подсел к Маре. Он принял роль невольного арбитра со спокойствием, удивившим его самого, слегка погладил ее по руке и спросил:
– Что это за дикая история?
Она привстала, вытерла покрасневшие глаза и посмотрела ему прямо в лицо.
– Мирон, вы доверяете мне?
– Конечно. Безусловно.
– Я знаю. Тогда слушайте: не верьте ни единому слову этой несчастной девочки.
– Конечно, не верю. Но откуда ее раздражение, грубость? Объясните, Бога ради.