Чтение онлайн

— Почему? — спросил Инки снова шепотом.

— Потому что твари. Фашисты… И все заодно… Полуподвал для обжорки для них ценность, а человек — тьфу… Ведь знали же, все знали с самого начала, что он ни в чем не виноват…

— И… никак было не доказать?

— А как?… Его специально увезли в Южнодольск, потому что здесь у следователей ничего бы не вышло. И в камеру к этим б…

Инки не дрогнул от хлесткого слова. Оно было правильным. Инки сдавила безысходность, которая стояла в словах Гвидона.

Он спросил беспомощно:

— Неужели не было свидетелей, которые за него?…

— Сколько хочешь было! Но кому они нужны? Нужно было выполнить задание: убрать человека, чтобы угодить Молочной сволочи. Все перед ним гнулись… Поэтому и слушали только тех троих…

— Которые ночью были в подвале?

— Ну да… Их же научили заранее. Подослали… Ты думаешь, только среди взрослых бывают провокаторы? Среди нашего брата их тоже хватает…

Инки ощутил острую виноватость, будто он мог тоже… Но не мог же!

— Гвидон, а почему… Они кто?

— Сынки тех, кому это было надо. По крайней мере двое. А третий… вроде бы он там случайно. Может, подкупили, а может, заставили… Теперь не все ли равно?…

В этом «не все ли равно» была новая доля безысходности.

— А Борис ведь ни в чем не признался, да? — шепнул Инки.

— Конечно… На суде все всплыло бы наружу. Те гады это понимали, вот и старались, чтобы… он не дотянул…

— И не было суда?

— Первое заседание все же назначили, там, в Южнодольске. И здесь никого даже не предупредили, адвокат и тот узнал лишь накануне… А когда Бориса привели на суд, ничего не вышло. Судья ахнула: что это такое! Он стоять не мог… был будто сплошной кровоподтек. Она говорит: «Кого здесь судить? Немедленно в больницу!» Ну, охрана и увезла его, будто бы в больницу, а на самом деле опять в камеру… А когда адвокат все же добился и его взяли в реанимацию, было уже поздно… И знаешь что? Умер он вечером, тут же составили про это документ, а утром тело в крематорий. Чтобы, значит, никакого медицинского заключения про побои. Ничего не докажешь. Это, мол, по желанию родителей. А на самом деле их никто и не спрашивал, только урну потом отдали, вот и все…

— Гвидон… а тех, кто избивал, нельзя было потом… обвинить? Они же убийцы!

— А кто обвинит? Адвокат был слабенький, казенный. Бесплатный то есть. У родителей Бориса денег не было… Адвокат старался, конечно, говорил им: подайте заявление. Чтобы возбудили дело. Потому что возбуждать можно только по заявлению родственников…

— А они что?

— Они… Инки, я и сейчас не понимаю. Ну, старики, конечно, больные, но нельзя же так… Говорят: «Чего уж теперь. Горю не поможешь, а судиться с ними, с милицией и с властями, — только хуже будет…» Я орал тогда: «Куда еще хуже-то! У вас же сына убили! Чего вы боитесь-то! Надо же отомстить!..» А они опять: «Горю не поможешь…» Верующие такие были, говорили, что Господь сам покарает виноватых… Но ведь карать-то он должен все равно человеческими руками!.. Ну, я сколько ни кричал, толку не было. Отец у Бориса скоро умер, а мать увезли какие-то родственники… Инки…

— Что? — выдохнул он, трогая жилку на виске.

— А ты как думаешь? Надо было?…

— Что?

— Покарать, — глухо сказал Гвидон.

— Конечно… Только кого? Там их вон сколько. И милиция, и следователи эти, и те бандюги в камере… И три предателя…

— Я сперва тоже так думал. А потом понял, что главный гад — Молочный. Из-за него все… Только уж он-то выкрутился бы по-всякому, никакие заявления ему не страшны. Он же убил Бориса чужими руками… А может, он про Бориса и не думал, ему главное было — добыть полуподвал. Только он его все равно не получил, теперь там двери опечатаны. Ни нашим, ни вашим… — едко усмехнулся Гвидон. И сразу всхлипнул: — Инки…

— Что? — беспомощно отозвался Инки.

— Иногда такая тоска… по Борису… Он был мне как брат… Когда мама умерла от рака два года назад, я упал и не помнил себя не знаю сколько времени. Потому что без мамы не видел жизни… Борис унес меня к себе, и я лежал у него целый месяц. Он возился со мной, как с паралитиком, врачей приводил… Я и потом еще у него жил, потому что отец запил… Сколько месяцев прошло, пока я совсем… очухался… А тут опять…

Замолчал Гвидон. Тяжело и надолго. И надо было как-то разрушить это молчание, потому что Инки боялся: у Гвидона опять рванутся слезы. И он брякнул вопрос, которого тут же испугался:

— А отец всё пьет, да?

Гвидон не разозлился. Будто Инки спросил о самом обычном.

— Нет, завязал потом. Насовсем. И женился через год. Мачеха… тетя Клава, она ничего тетка, нормальная. Иногда ко мне будто даже совсем по-матерински: «Гришенька, Гришенька…»

И опять молчание.

Инки спросил, чтобы не молчать:

— Если ты… Гриша, то почему «Гвидон»?

— Тоже от Бориса… — Гвидон слабо улыбнулся. — Он мне как-то сказал: «Ты тихий, тихий, но в тебе глубоко есть взрывчатка. Будто в корабельном трюме. А над такими кораблями поднимают специальный флаг, буква «бэ» сигнального свода. Красный с двумя косицами. Вообще-то все флаги в своде прямоугольные, только два с треугольными вырезами — «а» и «бэ». Такие флаги называются «гвидоны». Вот ты, значит, красный «гвидон»… Ну и пошло с той поры, Зоя подхватила и ребята. Это давно еще…

— А… почему он так сказал?

— А я заводной был, не то что сейчас. Вспыхивал, если что не по мне…

Да, сейчас Гвидон не был заводным, не вспыхивал. Ведь прорвавшиеся слезы вспышкой не назовешь. Он был молчаливый, с постоянно спрятанной в себе тоской (теперь понятно отчего). Высокий (выше Зои), узкоплечий, с косой челкой над глазами непонятно какого цвета — порой они казались черными. Он никогда не брал себе в спектаклях никаких ролей, это знали все, даже и не пытались предлагать. Зато он был «генеральный техник». И «главный механик» самодельного автомобильчика «Глюкоза-бенц», который построили еще при Борисе. Правда, шофером он не был. Если приходилось куда-нибудь перегонять «Глюкозу», баранку крутила Зоя, у нее имелись водительские права…

Зима

Инки по-прежнему нечасто виделся с матерью. У нее была работа с вечерними дежурствами по несколько раз в неделю. А если она приходила рано, то все равно спешила куда-нибудь: то в кино, то в гости вдвоем с Егошиным или одна, к друзьям-знакомым. Бурно пообнимает Инки, чмокнет в щеку, спросит на ходу «как дела» — и нет ее.

И все же от того, что мать живет теперь дома, появляется каждый день (или каждую ночь) и не собирается пропадать надолго, Инки ощущал прочность и спокойствие. А на вопросы матери «как дела?» он отвечал мимоходом: «Нормально…»

Мать, конечно же, имела в виду школу, а там и правда все было нормально. Более или менее. Троечек, разумеется, хватало, но это — как у большинства мальчишек в их четвертом «А». По французскому Инки даже ухитрялся получать иногда четверки — спасибо Полянке. Они часто готовили уроки у нее дома, а когда Полянка была рядом, все получалось замечательно. И, кстати, не только со школьными делами. Со всякими другими — тоже. Инки прекрасно выучил роль котенка Оськи и уже ничуть не стеснялся разыгрывать разные сценки с Полянкой-Беатриской. Он даже петь научился — те песенки, которые полагались ему по спектаклю. Конечно, на представлении будут включать «фанеру», потому что Никиткин голос не в пример звонче и чище, но на репетициях ведь не станешь каждый раз налаживать громоздкую аппаратуру (тем более она то и дело находилась у Гвидона «в текущем ремонте»).