Чтение онлайн

Дождь уже не струйками стекал по лицевому стеклу машины, а позвенькивал белыми крупками. Голубые елочки первых снежинок налипали на стекло, а мгновенно обмерзающие на холодном ветру кусты шиповника вспыхивали по обочинам дороги под фарами красными огоньками ягод.

Так на всем обратном пути ни одна встречная машина и не перемигнулась с самосвалом Михаила. Но вот, наконец, и толпа белых домиков, выбежав навстречу из темноты, закружилась, затанцевала в скользящем потоке света. Теперь оставалось только перемахнуть по насыпи через овраг и повернуть направо в новую улочку кирпичных коттеджей, построенных генералом Стрепетовым для молодоженов. Теперь уже машина сама найдет здесь дорогу, как лошадь, почуявшая запах дома.

Но Михаилу уже не под силу будет отогнать самосвал на ночь в гараж. Ничего ему не сделается, если постоит до утра у двора. Отяжелевшая бессонная голова так и падает на руль.

Вдруг голова Михаила вскидывается над баранкой руля, мгновенно трезвея от пронзительного вопля:

— Куда же ты, паразит, прямо на бричку прешься?!

Михаил едва успевает намертво затормозить перед двумя взметнувшимся конскими мордами с ощеренными зубами. Лошади шарахаются от самосвала в сторону.

— Стоять! — кричит на них все тот же голос. И еще что-то добавляет, но не по-русски. Женщина в мокрой венцераде, воздев в руке кнут, бесстрашно втискивается между самосвалом и лошадьми. Схватившись За оглоблю, она хлещет лошадей кнутом по мордам. У них фиолетовые обезумевшие глаза выкатились из орбит.

Обтянутая серым брезентом бричка прямо перед домом Михаила стоит. А вот уже Михаил узнает голос цыганки Шелоро, которая, вскочив на подножку самосвала и заглядывая в кабину, как ни в чем не бывало говорит ему:

— Мы тебя тут уже полночи ждем. Смерзли. Где тебя носит?

Михаил тупо смотрит на нее из кабины. Все лицо у Шелоро в родинках налипшей на него грязи и в размазанных потеках, как будто кто-то возил ее за цыганскую косу по мокрой земле. Но зубы сверкают сквозь грязь.

— Теперь мы его можем тебе спокойно на руки сдать. Там, на верандочке, он пока без памяти лежит, потому что с мотоцикла упал. А нам уже тоже давно пора домой. — Соскакивая с подножки самосвала, Шелоро сердито зовет: — Егор!

Все еще ничего не понимая, Михаил видит, что и Егор, муж этой Шелоро, тоже находится здесь. Но он почему-то не при лошадях, как всегда, а поодаль от брички рядом с мотоциклом стоит, скрадываемый полумглой.

— Принимай, принимай, Михаил, от нас своего родича, — весело требует Шелоро.

— У меня здесь никаких родичей нет, — на всякий случай говорит Михаил. Ничего хорошего от этой ворожеи он не может ожидать.

— Ну, так, значит, у твоей молодой жены есть. Разве твою жену, Михаил Солдатов, не Настей зовут?

— Ее сейчас нет дома.

Желтый парус света, падающего от невыключенных фар самосвала, наискось пронизывают серебристые нити измороси, опять переходящей в дождь. На бричке выпнулись ребра шатра. За спиной Шелоро топчется, хлюпая в сапогах, Егор.

— Егору уже сказали в гараже, — сочувственно говорит Шелоро. Тут же она деловито интересуется: — Сын или дочь? А может, она тебе сразу двойню принесла?

— Об этом еще рано говорить, — сухо отвечает Михаил.

— Бедная, — догадливо заключает Шелоро, — это она мучается сейчас. Но ты не дюже печалься. Это всегда попервости так бывает, а потом она начнет их тебе каждый год катать. Полные углы накидает. Правда, Егор?

За спиной у нее стыдливо хлюпает. Взор Михаила неотвратимо притягивают к себе большие ноги в сапогах с резиновыми рубчатыми подошвами, торчащие из-под старой армейской плащ-палатки. Лицо накрытого плащ-палаткой человека прячется под навесом верандочки в темноте.

— Ничего, к тому времени, когда Настя вернется из роддома, он уже будет на ногах, — перехватывая взгляд Михаила, успокаивает Шелоро.

Чертова ворожея! Мало того что она издевается над своими же собственными детишками, которые сейчас мокнут и мерзнут в бричке под дырявым шатром, ей еще захотелось поиздеваться и над ним. Всю жизнь Михаил мечтал о такой родне! С первого же дня после свадьбы с Настей у него вдруг сразу объявилась целая армия таких родичей, которые ему раньше и не снились. Редкий вечер обходился без того, чтобы не подворачивал к их крыльцу сын этого смуглого племени верхом на коне или не въезжала в ворота их усадьбы вот такая же, с халабудой, телега с ворохом чернокурчавых детишек — и никому нельзя было отказать в ночлеге во избежание кровной обиды. Но такого еще не было.

— Вот и хорошо, — по-своему истолковывая его молчание, с удовлетворением говорит Шелоро. — Теперь и нам можно к своему коттеджу ехать. Трогай, Егор! Нет, нет, ты теперь, на бричку садись, мотоцикл останется здесь. Он при своем хозяине должен быть, нам чужого не надо. Ты оглох, Егор?! Сколько раз можно повторять?!

Только теперь Михаил соображает, что сейчас уже совсем уедут они. И тогда ничего нельзя будет исправить.

— Вы его подобрали, вы и берите с собой, — хрипло говорит Михаил.

Шелоро, уже наступившая на ступицу колеса, удивленно оборачивается.

— Вот ты, оказывается, какой. Вы с Настей всего вдвоем в большом доме живете, а нас — десять.

Голос Егора уточняет из полутьмы:

— Восемь.

Грозно оглядываясь на него, Шелоро выпячивает под — свет невыключенных фар самосвала свой живот.

— К лету опять не меньше двойни будет. Ему, как больному, покой нужен, а у нас по нем детишки будут ползать.

Впервые Егор высовывается из полумглы в нахлобученном на уши картузе с блестящим козырьком.