Цвингер
Шрифт:
Виктор еле добрался до ресепшн. Ноги болят, в коленках ломота. Ломота и в локтях. Слава богу — приезжающие рассасываются. Вдвинул в руку Курцу записку и письмо, попросил отправить это все на Ульрихов номер. Номер вспомнил не без труда, хотя это Викторов собственный в Аванше. Голова нагревается. У Курца нашелся к случаю парацетамол.
Неужели меня заразил какой-то скворец?
Затягивая груды органзы и шенила, Вика высунулся на крошечный балкон, хотя не следовало бы с температурой. Дует, узко, жутко, в офисе через улицу медицинский свет, видно девяносто столов сквозь незашторенные окна. Между столами медленный турок бредет, волоча кубический паровой очиститель.
Внизу переулок пуст. Походка прохожих тверда. Их манера качать руками кажется нарочитой. Мерцает витрина магазина спецодежды: бронежилеты, стринги с блестками. Такси построены перед отелем в хвост тоже не по-людски, а задом наперед: хвостовая берет пассажира первой. Гуте нахт, антимир, чюсс.
Виктор побрел в постель, заплетать на ночь раскудрявленные мысли. Что мы имеем? Телефон из параллельного мира, распечатку из кагэбэшного архива, на закуску письмо с того света.
Так как и после еды и пива вырубиться не удалось, а голова гудит, попробуем другое. Откроем снова самолетную распечатку.
…Я тогда сначала хотел тебе сгоряча выложить, разбежался. А на Мало-Васильковской сидел уже как раз твой будущий зять. Ненаглядный Ульрих. Свататься (нрзб). Зачем я с ним в Париже откровенничал? Он сюда приперся. Ну, трепались мы о чем-то постороннем, помнишь? О трамваях. Но у меня из головы не шло. Это как — ему жениться на нашей Люкочке? Люка выйдет за этого нудилу с чекистским прошлым? Не знал что и сказать. Но одно я понимал — при нем о немецком музее, естественно, не упоминаю. И правильно. Потому что когда вернулся, там с мамой сидел и пил чай как раз один знакомый этих немцев. Сидел он чернее тучи. Его прислали экстренно со мной говорить. И еще до того, как надрались, он заставил меня побожиться, что никому, ни тебе, ни даже маме, я не болтну, что видел в Германии. У меня, как они прознали, есть репутация трепача. Тоже Америку открыли. Да, конечно, трепач. А кто их заставлял мне показывать секретные фотографии? В общем, я им поклялся. Так что пришлось на пару лет воды в рот набрать. Зато теперь я уверен, что уже можно. Ведь сейчас этот музей уже в ФРГ открыт. Не в ГДР. Так что это никому из гэдээровцев повредить не может.
Читая это, конечно, заснуть тоже навряд ли получится. А если засну и придут призраки детства? Ну да и пусть! Добро пожаловать, Мило-Васильковская. Милая. Но пусть не снятся ни Тоша, ни Наталия.
За столик к Жалусскому и Плетнёву тут как раз подсаживается та самая приятельница, которую они ожидали и с радостью, и с опаской — Плетнёв видел в ней угрозу спокойному питью.
— С Пушкинской площади. Мы встретились у «Маяковки», прошли по улице Горького до Пушкинской.
— Много было людей, Лиля?
— Площадь просто кишела. Но все как зрители. Не как участники. Милиции было больше, чем всегда. Черные «волги» в ряд у тротуаров и в соседних переулках. И множество гэбэшников переодетых. На несколько секунд развернули транспаранты. Все закричали, милиция засвистела. Кого-то затолкали в машину.
— Когда это происходило?
— Да только что, в шесть. Корреспондентов иностранных… Я видела знакомых французов.
— Лиличка, кстати, у вас в Париж не предвидится оказии?
— Нет, Сима, Вернаны недавно были и уехали. Другие знакомые не собираются. Я надеюсь поехать по их приглашению, но когда это будет и выпустят ли — как всегда, покрыто мраком неизвестности…
— У нас с зятем сообщения нет полтора месяца. Письма не доходят, не звонит. Посчитали — не слышим его уже шесть недель.
— Проявится, куда он денется. И вообще я уверена, что если уж им разрешили расписаться, Лючию выпустят рано или поздно. И ее и ребенка. Это же официальный брак.
— Да, правда, но вот уже полтора года она мается.
— А мается она? Действительно? Мне писала недавно Лера…
— Да, Лера говорит, что ей не удается Лючию понять.
— И мне писала как раз, жаловалась, что Лючию разгадать очень трудно.
— Трудно, трудно. Вроде бы нацелена на отъезд, но, понимаете, как автомат. Ребенка, да, учит французскому. При этом до недавних пор брала рефераты в ИНИОНе, работала в спецхране. Хорошо, вдруг кому-то из нас в голову пришло, что это же получится допуск. С них станется потом заявить, что Люка невыездная.
— Так пресеките немедленно ИНИОН.
— Уже пресекли. Теперь никакой другой работы нигде найти не может. Сидит дома. Угрюмая.
— По-моему, Симчик, извини, что я тебя перебиваю! И ты извини, Лиличка! Я думаю, Люка угрюмая не от того, что выехать не может, а от того, что выезжать боится. Зануда все-таки этот Ульрих, как я не знаю что. Я и в Париже при первой встрече о нем подумал, вот зануда. И в Киеве с трамваями…
— Лёдик, ты же сам с трамваями его заводил.
— А как я мог не заводить. Он начал про свою Женеву, что там был первый трамвай в Европе. Я должен был ответить про Киев — что первый в России. В Одессе, Твери, Екатеринославе — везде трамваи появились позже! В Москве и Петербурге вообще бог знает когда. Первей всех были киевские, наши! Видели бы вы, какие это были красавцы. Пульманы. Ты их не видел, Сима, ты еще жил в Житомире. И ты не видела, Лиличка. С тремя открытыми площадками. Они были роликовые. И только потом их перевели на дугу. А Ульрих помнит только дуги! Что Ульрих вообще может помнить, моложе нас, и рылом не вышел нас поучать!
— Мы с Ульрихом, извини, одного года, Лёдик. С чего ты взял, что он меня моложе?
— Ой, это ты извини, Лиличка, я имею в виду, что ты тоже нас значительно моложе. А мы с Симой застали еще ролики. Ролики были гораздо интереснее. Ролики соскакивали. Нам иногда вожатые разрешали за веревки дергать, на место их возвращать.
— Уселся, Лёдик, на конька, теперь тебя ни на какую тему сдвинуть невозможно…
На самом деле именно благодаря этому коньку Лёдик в первый день в Киеве всех спас от неловкости. С присущей грацией. Ульрих-то не знал, как повернуться. Свататься прежде не приводилось. Русский язык забыл, кроме лагерного. Ульриху предъявили Вику, буравя женихово лицо пытливыми взорами. При этом Люка отвернувшись вышла из комнаты. А Ульрих и глазом не моргнул. Облапил Викочку в пышные объятия: «Лючия — уже давно моя жена в мечтах! Он — уже давно мое дитя!» Семейные шерлокхолмсы соображали как могли. Люка молчала. Все терялись в догадках, размышляли и толкли воду в ступе. Сима ел глазами Ульриха и сопоставлял тапирьи Ульриховы черты с Викиной мордочкой. А Лера взмахом ресниц закрыла обсуждение. Она мгновенно поняла: нет никакого отцовства, но это ничего не меняет. Прибыла Люкина судьба. Каменная стена, за которой ее дочери, если получится, выпадет счастливо век жить. Поэтому Лера и порадовалась, и погрустила, и попугала себя, и выпила винца, и чуть пококетничала с приезжим иностранцем, и звенела бокалами, смехом, глазами сияла своими синими. И всех спасал Лёдин фронтовой говорок с сочными непечатными вкраплениями.
Славно же Лёдику потом отплатил в Париже Ульрих. Неприятием и непомощью. Не поехал встречать в аэропорт. Виктора не пустил. А когда-то Плетнёву обещал с три короба поддержек. Но после смерти Лючии Ульрих ничего поделать не мог с собой: ненавидел Плетнёва. Клеймил… И тем сильнее потом раскаивался после его смерти, неожиданной, вполне возможно — насильственной. Такой же страшной смерти, как Люкина.
— Ну, это ты, Лёдик, считаешь этого Ульриха занудой. А я уверена, важней всего — чтобы Симина дочка его любила. Ей с ним жить.
— Да это тоже вопрос. Мы с Лерой и Симой долго говорили, пытались анализировать ситуацию, говорили в Киеве, даже не один раз, помнишь, Сима? Телефон-то она ему не дала при первом знакомстве. Он ко мне в Париже подобрался, из меня сведения вытянул. Но она-то, она, Лючия, с ним знакомиться тогда в Москве, скорее всего, не собиралась…
Да, это был не сказочный рыцарь, а потертый и одышливый, грузный сорокатрехлетний экс-зэка с нудным нравом. Лёдик не расположился к нему с первого знакомства. И утверждал, что Люка тоже.
Интересно, что думала сама мама.
Привыкла, притерпелась? У них было полное взаимопонимание. Это и Вика помнит. Все потому, что Ульрих умен. И до чего умен. Знает, как кого к себе расположить. Чтоб, например, с первых парижских недель утвердиться, стать Викторовым отцом (он с первого дня так вел себя и намекал, будто вправду отец! Вику это злило), Ульрих действительно нашел гениальный ход. Взял Вику, и съездили в Роттердам на завершающий матч Кубка кубков. И Виктор тогда впервые увидел игру «Милана» под управлением жирного, жовиального Нерео Рокко. Увидел — и обомлел. И сердце им отдал целиком, Нерео Рокко и «Милану». Лет на двенадцать. Хотя не только Рокко. Изрядная доля сердечной любви совершенно обоснованно досталась и Ульриху.
Люка не опровергала намеков Ульриха на отцовство, но и не поддерживала. При ее жизни оформить усыновление не успели. А после Люкиной смерти Ульрих Вику все-таки, как знаем, заграбастал-усыновил.
Да, Вику и Ульриха соединила крепкая родственность. Но сколько бывало и раздражения. Особенно в переходный возраст. Да и по складу души различались. Ульрих с мамой были гораздо сроднее. Оба точные, суховатые. А с Виктором, если б не большая любовь к нему Ульриха, вряд ли бы удалось наладить контакт. Ульрих без того не может, чтобы все не обдискутировать, не обмямлить. Маниакальный педант. Как уберет, пойди найди, куда он передислоцировал, скажем, тапки. В доме декартовская геометричность.
— Чем аккуратней разложены вещи, тем неопределимей, чем, кто и когда в этом пространстве занимался!
Вздымая лютеранский палец вверх, Ульрих обучал Вику на практических случаях:
— Вечером седьмого сентября сорок третьего немцы проведали о местонахождении Муссолини исключительно благодаря идиотской шифровке из Аквилы, направленной шефу итальянской полиции Сенизе. Начальник римского гестапо Каплер знал этот шифр! Несоблюдение инструкций, видишь, Виктор, губит кампании, а также государства и самих несоблюдающих!
У Виктора висит подаренная Ульрихом картинка: искаженное ужасом лицо тонущего моряка. Подписано: «Сболтнул — затонул». Loose lips sink ships.
— Кто-то сболтнул, конечно. И не удалось охранить маму, при ее бесспорной аккуратности. И при моем опыте. Опытность и подвела. Я был гнусно уверен в себе. Думал — ну хочет сотрудничать с «Посевом» и «Ардисом», ну пусть редактирует. Наметится угроза или что, я уловлю и включусь. И в мамины дела не лез, не проверял, не допытывался… Кто знал, что от Плетнёва потянется контрабанда? Через Люку? Что весь риск ляжет на нее?