Чтение онлайн

Все бросились к ней, Ваше высочество! Ваше высочество! Но не такова была Изабелла, чтобы надолго терять контроль над собой. Когда она гордо обернулась и посмотрела на этих платных доброхотов, они окаменели, столь королевской, столь неприступной была ее осанка, ее взгляд.

Резные антиохийские скамьи были уже доставлены на место, негры с большими опахалами стояли подле них наготове. Изабелла уселась. Био устроился у ее ног, подставляя свою густо заросшую голову ее высокородным пальцам. Принцесса запускала туда свои тонкие, но весьма цепкие ручки, и когда ей что-нибудь не нравилось - пение ли певца, игра ли флейтиста, или придворная новость - молча вымещала свое неудовольствие на шевелюре толстого карлика. Иной раз и слезы текли по щекам любимца, но сквозь них он неизменно улыбался, осознавая, что это все же лучше, чем лететь через борт галеры в пучину морскую.

–  Ваше высочество, - сказал Данже, заметив, что, кажется, все устроилось, - в каком порядке прикажете провести аудиенцию. Сначала певца, а после рыцаря, или наоборот.

Изабелла с горечью подумала, что в прежние времена никогда список аудиенции не состоял всего лишь из двух фамилий, не всегда удавалось принять всех желающих.

–  Как их зовут?

–  Реми де Труа и Арнаут Даниэль.

–  Хорош ли собою рыцарь?
– задала дежурный вопрос из куртуазного обихода, принцесса.

Данже замялся.

–  Боюсь, Ваше высочество, что несколько нехорош.

–  Объяснись, Данже.

–  Боюсь, Ваше высочество, что даже страшен, этот рыцарь. Несколько.

–  Какой ты все-таки болван, Данже, - нервно тряхнула рукавом принцесса, - объясни толком, что рога у него растут, или копыта, не дай бог?

Все присутствующие весело закрестились.

–  Он ликом лишь страшен, однако без копыт, а что касается рогов, то неизвестно даже, женат ли.

Сдержанное веселье свиты перешло в открытый смех, смеялись не столько шутке мажордома, сколько самому факту, что этот сухарь пытается шутить.

Хороши же мои дела, если Данже и тот пытается меня веселить, подумала Изабелла.

–  Ладно, а этот трубадур, дворянин ли, по имени этого не скажешь. Негоже нам принимать трубадура прежде рыцаря, хотя бы и отвратного ликом.

–  Утверждает, Ваше высочество, что дворянин. Проверить нет возможности.

–  Что ж, тогда выбор ясен. Насладимся вначале пением, а уж потом воздадим воинской доблести.

Трубадур оказался пятидесятилетним, примерно, человеком, одетым весьма просто. Кафтан у него был несколько потерт, хотя и нес на себе некоторые претензии на изящество. Несомая в руках, как величайшая драгоценность, лютня, сразу вызывала к себе уважение. Она была так богато украшена, что можно было подумать, будто трубадур не владелец ее, а свита.

Арнаут Даниэль поклонился с достоинством человека, не имеющего возможности проявить себя внешним блеском, но рассчитывающего на свои внутренние достоинства.

–  Прошу нижайше извинить меня, прекраснейшая принцесса Изабелла, ибо не дело поющим отнимать время у великих и благородных, если только они сами не возжелали сей услады.

–  Кто вы и откуда?
– спросила Изабелла, нимало не интересуясь ни тем, ни другим.

–  Зовут меня Арнуат Даниэль, родом я из земель, принадлежащих епископу Перигорскому, из замка под названием Риберак. Обучился наукам, усладу же души обрел в трубадурском искусстве, и достиг в нем, по мнению многих, успехов немалых. Ибо ритмы мои из самых изысканных, не всякий может даже понять и выучить канцоны моего сочинения.

–  Что же заставило вас оставить отечество, прибегнуть к путешествию, столь не лишенному опасных приключений?

Трубадур горько улыбнулся.

–  Всему виной любовь, Ваше высочество. И сколь не смешны подобные речи в устах столь пожилого человека, это так...

–  Расскажите, расскажите, - заверещали заинтересовавшиеся дамы.

Арнаут Даниэль поклонился, ожидая приказа от принцессы. Ей понравилась его манера держаться, она свидетельствовала о хорошем воспитании и чувстве собственного достоинства.

–  Причиною всех моих несчастий было то, что полюбил я замужнюю и весьма родовитую женщину, жену Ильема де Бувиль. Она никогда не даровала мне услады по любовному праву. Долгое время я хранил эту любовь, но в конце концов понял, что не в силах оставаться вблизи предмета своих страстных устремлений и решил оставить родину в надежде, что впечатления новых стран загасят боль от старых ран. Но лучше обо всем этом сказано в моих канцонах.

Принцесса сделала движение рукой.

–  Спойте нам одну из них.

Арнаут Даниэль закрыл глаза и приподнял свой инструмент.

–  Просим, просим, - крикнул карлик, но тут же зашипел, зажмурившись, пальцы принцессы впились в его шевелюру.

"Когда с вершинки

Ольхи слетает лист,

Дрожат тростинки,

Крепчает ветра свист

И в нем солист

Замерзнувшей лощинки

Пред страстью чист

Я, справив ей поминки.

Мир столь прекрасен,

Когда есть радость в нем,

Рассказчик басен

Злых - сам отравлен злом.

А я во всем с судьбой

С судьбой своей согласен:

Ее прием

Мне люб и жребий ясен..."

Изабелла даже не пыталась вникнуть в то, что поет этот старик, мысли ее пребывали там, где они пребывали все последние недели. Очнулась она только тогда, когда канцона близилась к концу.

"Едва ль подсудна

Она молве людской,

Где многолюдно,

Все речи - к ней одной,

Наперебой;

Передает так скудно

Стих слабый мой

То, что в подруге чудно.

Песнь, к ней в покой,

Влетев, внушай подспудно,

Как о такой Арнауту петь трудно."

–  Я не все поняла, - сказала принцесса, когда трубадур опустил лютню, но мне стало очень грустно. Если бы на моем месте была сестра, она бы наверное разрыдалась.

Трубадур поклонился.

–  Я предупреждал вас, Ваше высочество. Эти слова и звуки выпевает мое сердце, а над сердцем никто не властен и бесполезно противиться его приказам.

Арнаут Даниэль был покорен Изабеллой. Она угадала главную его струну. Представляясь, он сказал, что многие его не понимают, сказал почти с гордостью, значит видел в этом главное достоинство своей поэзии. Сказав, что она не все поняла в его простенькой песенке, Изабелла польстила ему, как нельзя более. Теперь можно было быть уверенной, что в ближайшие месяцы он никуда из Яффского двора не сбежит.