Чтение онлайн

Резонно было бы спросить: для чего он сам своими первыми шагами по прибытию в Яффу дал толчок к восстановлению их отношений. Такой вопрос задал бы де Труа тот, кто имеет поверхностное представление о складе человеческой души. На первый взгляд да, чего проще — люди и так в разлуке, в разрыве, еще один маленький толчок, скажем, в виде тех же писем, и они разойдутся навсегда. Но дело в том, что растянутые связи отнюдь не самые слабые. И попытка их разорвать привела бы к обратному результату, к самопроизвольному, неосознанному сближению. Находясь в отдалении от Изабеллы и получив в руки ее писания к этому ничтожеству Гюи, Рено, скорей всего, кинулся бы к принцессе, чтобы устроить последний скандал, заклеймить ее. Это, разумеется, привело бы к бурному объяснению меж ними, а бурные объяснения между влюбленными, как правило, кончаются объятиями.

Де Труа пошел более длинным путем, но зато более верным. Он понял — для того, чтобы окончательно поссорить Рено и Изабеллу их нужно было сначала помирить.

Шевалье предавался этим размышлениям, направляясь домой в сопровождении своего молчаливого и понятливого оруженосца. Они миновали несколько оливковых вил, большое скопление финиковых пальм, разрезали небольшую отару овец и, наконец, выбрались к городским воротам. Как обычно, перед закатом там собралось множество народу, одни мечтали до темноты попасть в город, другие надеялись из него вывезти то, что удалось наторговать. И то и другое, с точки зрения городской стражи, было подозрительно. Плюс ко всеобщему возбуждению людей, вопили ослы, блеяли овцы, издавали какие-то свои дикие звуки верблюды. И, разумеется, лаяли собаки.

Пропуская вереницу мулов, груженую полосатыми бедуинскими тюками, де Труа не видел ее, он продолжал любоваться каверзной конструкцией, что выстроилась в его воображении. Теперь они оба, и принцесса и граф Рено отравлены и для каждого выбран идеальный яд. И даже обнимаясь в постели, — они будут больше принадлежать не друг другу, но своим тайным, разъедающим душу мыслям. Постепенно эти скрытые язвы разрастутся до такой степени, что даже их любовь канет в жутких провалах взаимного недоверия.

Мысль де Труа собиралась сделать еще один вираж над нарисовавшейся в его сознании картиной, но вдруг… тамплиер очнулся, будто ужаленный. Будто из иного мира проникла рука и тряхнула его за плечо. Он медленно, и как бы без всякой цели, огляделся. Нет, все в порядке, караван мулов медленно всасывается полуоткрытой пастью ворот. Клубится вечная пыль, стражник лупит нищего по спине древком копья. Что же случилось?!

— Гизо, — сказал шевалье вполголоса, — не оборачивайся ко мне. Сейчас ты подойдешь вон к тому торговцу и купишь у него полдюжины перепелов. Только не спеши.

Рыцарь спрыгнул с коня и отдал оруженосцу повод. После этого, он неторопливой походкой, огибая лужи ослиной мочи, переступая через корзины со смоквами и финиками, двинулся к крепостной стене, к драному шатру уличного гадальщика. Тот, как нахохлившаяся птица, сидел на потертом коврике, не обращая внимания на пыль, что равнодушно садилась на его лицо. Дела его шли плохо. Бывают времена, когда даже гадальное ремесло не кормит.

— Приветствую тебя, глаз в будущее, — негромко сказал де Труа.

Увидев перед собой столь солидного клиента, «глаз» засуетился, прихорашиваясь в профессиональном отношении, стараясь приобрести значительную осанку, и прокашливаясь, чтобы подготовить голос к произнесению сакраментальных суждений.

— Что желал бы узнать высокородный господин и поверит ли назореянин пророчествам из уст почитателя Магомета.

— Бросай свои кости и скажи, каков будет мой завтрашний день.

— Завтрашний день? Спроси меня лучше о судьбе королевства, или о том, когда падет на землю звезда Эгиллай, или хотя бы о том, сколько будет сыновей у твоего старшего сына. Не приходилось мне слышать, господин, чтобы кто-нибудь из моих собратьев по ремеслу гадал на завтрашний день.

Де Труа усмехнулся.

— Почему же, о знаток мировых судеб?

— Потому что в завтрашнем дне человек обычно уверен, и в счастливых его сторонах и в ужасных.

— Ты увиливаешь от ответа, благороднейший из гадальщиков, но пусть будет по твоему. Посоветуй мне, человеку вдруг потерявшему уверенность в том, что завтрашний день наступит, что делать.

Слезящиеся глаза старика вдруг остекленели и он испугано прошептал:

— Поберечься.

Еще это слово не было закончено, а де Труа уже успел обернуться и бросившийся на него человек с золотым кинжалом в руке, наткнулся на острие мизеркордии. Он умер сразу, не издав ни звука. Впрочем и так все было ясно. Рядом уже стоял Гизо с арбалетом наизготовку.

— Он был один? — спросил де Труа.

— Я смотрел внимательно, но больше никого не заметил, — ответил юноша.

— Предоставляю вам право первого копья, шевалье, — сказал Рено Шатильон.

— Благодарю вас, граф, — отвечал де Труа.

Они стояли рядом, стремя к стремени, на пологом склоне холма. Внизу в чахлых колючих зарослях продвигалась волна истошного лая. Егеря двумя сворами собак загоняли какую-то крупную дичь. Этот вид охоты плохо прививался в субтропических, лишенных подлеска, лесах Палестины. Трудно также было привезти сюда как следует натасканных аквитанских собак. Животные хуже людей переносят тяготы морских путешествий.

— Это белогрудый олень, — сказал прислушиваясь граф.

— Олень? — в голосе де Труа послышалось разочарование.

— Напрасно вы так, этот олень мало чем уступит вашему лангедокскому зубру.

Затрубил рог.

— Пора! — скомандовал граф и дал шпоры коню в четверть силы. Всадники, медленно набирая ход, поскакали вниз, к подножию холма. Вскоре им открылась такая картина: на небольшой поляне, осев на задние ноги, наклонив огромную, увенчанную крылатыми рогами голову, вращался разрывая копытами землю и дико храпя, мощный зверь.

Он был окружен дюжиной истошно лающих, припадающих на передние лапы собак. Одна с перебитым позвоночником валялась тут же. Зверь с налитыми кровью глазами, время от времени, бил в ее труп копытом.

— Прошу вас, де Труа, — крикнул граф, — когда метнете копье, проскакивайте подальше. Он обезумел, может повалить лошадь и переломать вам ноги.

Тамплиер пришпорил своего жеребца, перехватил на ходу копье и понесся прямо в гущу схватки. Граф двинулся за ним несколькими мгновениями позже. Пролетая на полном скаку мимо храпящего чудища де Труа приподнялся на стременах и метнул свое тяжелое двенадцати фунтовое копье. Если бы мишень была неподвижной, он попал бы туда, куда целился, в шею чуть пониже загривка, но олень все время рвался из стороны в сторону, отпугивая распаленных схваткою собак, и, поэтому, острие попало в крышку черепа между рогами. Это место было защищено костным наростом толщиной в три пальца и олень от удара лишь слегка осел на задние ноги и ослеп на время. Удар этот его обездвижил, подготовив для повторной атаки графа Рено. Тот все сделал как следует, острие его копья вышло с другой стороны шеи. Егеря закричали, приветствуя успех своего господина.