Циркачка
Шрифт:
А Капа, казалось, не обращала на меня никакого внимания. Но это только казалось. Я знал, что очередная игра в равнодушие непременно должна дойти до абсурда. И только тогда я вновь почувствую прохладу ее, как всегда холодных, но далеко не равнодушных рук. И обязательно прошепчу пересохшими, потрескавшимися от мучительных ожиданий губами:
– У тебя такие холодные руки, Капа. А ты говорила, что жарко.
И она, конечно же, мне ответит.
Иногда она не пускала меня на порог. Топала ногами. С перекошенным от злобы лицом. И барабанила со всей силы кулачками по моей груди. На ее крики сбегались соседи. Но ей было на всех наплевать. Казалось, ей даже доставляло удовольствие, что у нее есть благодарные зрители в лице любопытных соседей. Но я не выдерживал. Хватал ее в охапку, не обращая внимания на ее змеиные выверты. Она шипела всеми существующими проклятиями в мой адрес. И я силой втаскивал ее в квартиру. Тащил в ванную комнату к и струей ледяной воды смывал ее пыл. Она приходила в себя. И, сидя на корточках, обхватив коленки руками, совершенно мокрая и совершенно несчастная, смотрела на меня снизу вверх. И шептала:
– На бросай меня, Паганини. Не бросай…
И мне все чаще казалось, что об этом она просила не меня. А себя. Предчувствуя, что может бросить первой.
В общем, мои возвращения каждый раз были совершенно неожиданными и неповторимыми. И наша любовь все больше стала походить на спектакль. В котором есть все. И бурные сцены, и слезы раскаяния. И просто страсть. Но за этим спектаклем наша любовь стала все чаще и чаще исчезать. Мы сами надевали на себя театральные маски. И наши истинные мысли трудно било угадать. И мы потеряли чувство ориентации. Чувство меры. И мы сами уже на могли отличить истину от лжи.
И я стал уставать. И все чаще ловил себя на мысли, что совершенно не знаю эту взбалмошную девчонку.
Иногда мне казалось, что ее преданность превосходит всякие границы. Иногда я чувствовал, что она бесстыдно мне лжет. Иногда я видел, что она простодушна, как ребенок. Иногда я замечал в ней хитрого зверя. Иногда я просто сомневался в ее любви…
В ней настолько было все невероятно запутано, что распутывать эти узлы не хватило бы и моей жизни. И, если честно, тратить на это жизнь мне было жаль. И все-таки… Все-таки, уходя, я не мог не вернуться. И я со всех ног мчался к Капе. Это был какой-то замкнутый круг.
От ненависти – к любви. От любви – к презрению. От презрения – к счастью. И так бесконечно.
До изнеможения. До болезни. До своей сумасшедшей музыки.
И сегодня я вновь стоял возле ее двери. И злился на себя. Что не выдержал и вновь прибежал. Что теперь вновь придется выдержать очередную сцену. Что сегодня мне приготовила Капа? Дверь распахнулась. И на пороге появился сияющий Влад.
– А-а-а, – заревел он. – Паганини! Проходи…
– Спасибо, – сквозь зубы процедил я.
– А я уезжаю, мой друг. Командировка – на полгода! Представляешь! Меня включили в экспедицию! А знаешь, какую? В жизни не угадаешь! В Красном море обнаружили непонятное существо. Рыба, но с лицом женщины! Представляешь, что это за зрелище! Говорят, чертовски красива. Ее видели ночью. Она высоко выпрыгивала из воды. Чешуя – золото. Лицо – ангела. Что это, Паганини?
Я пожал плечами.
– И чем вы ее будите ловить, если не секрет? Сетями? – Невесело усмехнулся я.
Влад махнул рукой.
– При чем тут это, Паганини? Если эта русалочка стоит всех женщин вместе взятых. А вдруг эта женщина – первая на земле? Женщина до первородного греха?
Глаза Влада возбужденно заблестели.
– Да уж… Куда ей до греха… В чешуе. Ты, видимо, прав, Влад, – рассеянно ответил я. И мои глаза бегали в поисках Капы.
– Я сделаю гениальный репортаж, Паганини, – не унимался Влад. – Репортаж века. О том, как в нашей захламленной, запыленной, застроенной, сумасшедшей цивилизации появляется женщина-ангел. Она чиста и невинна до божественности. Она прекрасна до умопомрачения. Она великодушна и милосердна. И только она способна перевернуть наши захламленные, запыленные застроенные, сумасшедшие души. И мы, возможно, наконец-то осознаем, как неверно живем.
Как губим жизнь ложью, изменами, завистью, страхом за собственные шкуры.
Но я уже не слышал высокопарную речь своего товарища. Я смотрел на Капу. Она появилась в дверях в черном шерстяном платье, почти касающимся пят. Оно удивительно шло ее рыжим пышным волосам. И лицо – такое бледное, похудевшее, заостренное. Она – словно русалочка мирная, тихая. Она – словно женщина ангел, чистая и непорочная. Я облизнул губы. Такой Капу я еще не видел. И тут же мое оцепенение перебила громкая болтовня Влада.
– Слышишь, Паганини? – и он со всей силы хлопнул меня по плечу. – И она не захочет к нам. Она все равно выбирает море. Потому что только море может подарить ей чистоту и свободу.
– Она выберет море, потому что не умеет ходить по земле, Влад. – Я свирепо на него покосился. Что, черт набери, здесь делает этот жалкий репортеришка?
Влад усек мой взгляд. И засуетился.
– Ну ладно, старик. Я исчезаю, так и быть. Кстати, я тебе звонил. А у тебя все занято, занято и занято. Чем это ты так занят целыми днями, не понимаю. Я подумал ты тут, – пробормотал он, пятясь к двери.
– Как видишь, я тут…
Но Влад уже не расслышал моих слов. Только громко хлопнула входная дверь.
Капа по-прежнему стояла не двигаясь. Словно статуя, бледная и спокойная.
Я приблизился к ней и до боли сжал ее плечи. Ио она даже не пошевелилась.
– Я тебе должна сказать, – монотонно начала она.
И я вздрогнул. Мне не понравился ее тон. И сердце мое бешено заколотилось. Неужели Влад? Неужели Влад? Неужели Влад?
– Паганини… – и она не выдержала. И разрыдалась. – Паганини…
Я долго не мог ее успокоить. Она упала на кровать. И плечи ее тряслись от беззвучных рыданий.
– Капа, ну скажи, девочка моя, что случилось?
Наконец она подняла красное, опухшее от слез лицо. Ее волосы торчали в разные стороны. И под глазами чернели глубокие круги. В этот миг вместо женщины-ангела передо мной сидела настоящая ведьма. И я невольно поморщился.
– Что случилось, Капа?
– Я… Я была у врача. Я тебе не говорила… Но…
Я нахмурился.
– Я серьезно больна, Паганини, – она замолчала. И закрыла лицо руками. И уже глухим голосом добавила.
– Я не знаю, сколько мне осталось…
Ноги мои подкосились. Приторно сладкая слюна подкатила к горлу. Казалось, меня вот-вот вытошнит. Но я понимал, что нужна держать себя в руках. Что всю волю, все силы нужно собрать, чтобы поддержать мою маленькую Капу.
– Капа! – и я оторвал ее руки от лица. – Ты слышишь меня, Капа? – мой голос был решителен. Я сам поразился твердости своего голоса. – Ты никогда не умрешь, Капа! Ты меня слышишь? Пока ты со мной – тебе нечего бояться. Я все… Слышишь, все сделаю, чтобы с тобой ничего не случилось, моя девочка.