Циклопы
Шрифт:
Когда разделся дома в ванной комнате, минут пять остервенело драл ногтями кожу и не мог остановиться. Ощущение было таким балдежным, что аж челюсти сводило и голова звенела!
Ощущение от первой затяжки побило рекорд десятилетней давности. Завянь затянулся еще разок... Легкие заполнились блаженством... Пошли еще какие-то воспоминания. Вероятно, чужие, так как сам Борис Завьялов куревом не баловался. Не потому, что был идейным спортсменом с малолетства. А потому что повод был и случай.
Давным-давно высокорослый четырнадцатилетний подросток Завьялов заскочил на соседнюю дачу, где лихо праздновали день рождения. Юнца пригласили к «взрослому» столу, налили фужер шипучки.
Среди гостей соседа сидела прекрасная полногрудая тетенька. Густо подмалеванная брюнетка лет тридцати с шалыми глазами. Завьялов пил шипучку, ловил на себе заинтересованные взгляды тетеньки...
Четырнадцать лет. Каждый подросток мечтает о взаправдашнем сексе с умелой женщиной.
Когда тетя поволокла мальчонку в уголок, Завянь подумал: наконец СВЕРШИТСЯ!
Облом свершился. Тетка присосалась к подростку, как пиявка. Огромным, пахнущим сигаретами и водкой, ртом...
Подростка вырвало. Позорно, тут же! Едва успел через окошко свеситься.
Завьялова рвало - безудержно! Едва перед мысленным взором появлялись желтые, прокуренные зубы тетеньки, накатывал очередной позыв.
В тот день, под гнусным впечатлением, Борис Завьялов дал себе зарок: курить не будет.
И девушек Завянь выбирал соответственных - некурящих, ч и с т е н ь к и х, с ухоженными шкурками.
Звероватая амазонка была лишь исключением, подтвердившим цепь закономерностей.
...Завьялов в три затяжки уничтожил папиросу. Крайне удивился: нос вонь ощущает, а тело радуется! Склонился над ушлепками, взялся прокуренными пальцами за сережку-колечко в ухе «желтого» недоумка и, немного оттянув мочку, сказал:
– У нас с вами разные «белочки», короеды. Ваша с сережками в ушах и Чупа-чупсом за щекой. Моя - в тельняшке.
Распрямился, погляделся в зеркало над умывальником. Напротив отразился довольный жизнью молодцеватый дед в костюме и рубашке от лондонского дома.
Исчезнувшая в кармане пачка приснопамятного «Беломора» с английским шиком сочеталась плохо. Но пусть кто только слово скажет!
Уходя от умывальников, Завянь подумал, что как-то странно он утырков уработал: использовал не типичные, но крайне действенные удары.
Причем... Если б это тело захотело уработать придурков наглухо, то уработало б без всякого сомнения. Кадык и гортань желтого оболтуса превратились бы в костяной винегрет. Мысок ботинка, ударь хоть чуть сильнее, выбил бы на хрен коленный сустав!
Но тело било с осознанием и адекватностью наказания. Не покалечило, слегка отшлепало.
Занятно. Дед служил в доисторическом десанте? Рефлексы тренированного тела возобладали над рассудком Бори?
Припомнив, как корежило тело в ванной, Завьялов мысленно его поблагодарил. Озверевшее от никотинового голода, оно вполне могло накостылять ребятишкам по самое небалуйся. По самую палату интенсивной терапии-реанимации.
– Борис Михайлович!
– К Завянь сбегало по лестнице собственное встревоженное тело.
– Куда вы запропастились?! На меня там куча народу навалилась, а вас - нет!
– Иннокентий, - строгим шепотом прервал стилиста Боря, - как меня зовут?
– Э-э-э, - опомнилось родное тело: - Дядя Миша. Михаил Борисович.
Ради упрощенного запоминания Завьялов переставил местами имя и отчество, всю дорогу внушал стилисту, как обращаться к «дяде». Когда услышал придыхание «Борис Михайлович», то рассвирепел бы обязательно, если б предварительно не почесался, то есть накурился.
– Запомни, Кеша, все наоборот. Теперь ты - Боря. Я - Борисыч. Понял?!
Бильярдная цокольная зона «Золотой Ладьи» делилась на три неравных отсека. В одном, огромном зале на два десятка столов, тусовались все кому не лень. Два меньших зала изначально и толково прозвали вип-ложами. Одна из лож была претенциозной, некурящей. Завьяловская банда заседала в салоне для курильщиков с собственным миниатюрным баром при четырех бильярдных столах.
Борис подтолкнул вперед тело с засевшей внутри курицей-стилистом. Тело шагнуло в зал, прокукарекало:
– Хай... парни.
«Ребята, черт тебя дери, ребята!
– мысленно скрипнул зубами Завьялов.
– Мы почти двадцать лет приветствуем друг друга: «Хай, ребята!»»
– Завя-а-ань!!
– привставая над столом, уставленным «пивным набором», прорычал Косой.
– Ты где ж залег, растуды-т тебя налево?!!
Кеша шагнул к Косолапову, как Аня Каренина навстречу паровозу. Обреченно, но стремительно. С осознанием важности действа.
Подмяло его тоже одинаково: Косолапов облапил тело, тело жалко пискнуло.
Друзья приветствовали Борю шумно, пищание расслышал только Коля, он и побеспокоился:
– Ты чо, Завянь, опять не привязанным ездил?
– шепнул, намекая другу Боре на его фрондерское нежелание пользоваться в машине ремнями безопасности.
– О руль саданулся, ребра отшиб?
Стилист проявил догадливость. Кивнул. И палец предъявил. Обмотанный изолентой мизинец.
– Сейчас залечим все простуды, - недоверчиво разглядывая «раненый» палец, пообещал Косой.
– Ребята. Раздвиньтесь. Боря п р и б о л е л, пора принять профилактическую дозу.
Стилист, увлекаемый мощной байкерской фигурой Косолапова, поковылял к столу.
Завьялов, бедным конотопским родственником, застыл на пороге вип-ложи. Призывая мысленно на голову стилиста Капустина ушат помоев, гром небесный, хороший хук под челюсть.
– Ой, парни!
– опомнился Иннокентий.
«Чтоб ты сдох! Чтоб тебя Жюли прибила! А я ей помогу и придержу!! Ребята же они, ребята!»
– Я же сегодня не один! Позвольте вам представить...
«Хорошо, что в «милостивые государи» на нервах не занесло...»