Чтение онлайн

«Я умолю Циклопа, — обещал он Эльзе. — Он оставит тебя для опытов. Ты не бойся. Он только с виду злой! Кормит, поит. От погромщиков защищает. Вульм тоже хороший. Колбасы мне купил, кожух новый… Ну, в грот водили. Так ведь не оставили в гроте! А могли бы…»

Эльза настороженно следила за ним. Из-под шапки блестели звериные, хитрые глаза. Врешь, читал Натан в ее взгляде. Тебя б, может, и оставили… Да кто ж тогда Симонову ручищу тащил бы? Вот сделаешься бесполезен, сразу кишки наружу.

«Точно, умолю. А нет, так уйдем. Мир большой…»

Ага, большой, без слов ответила Эльза. Будем скитаться: Натан-бугай и его собака. Ты меня приучишь на горшок ходить. Горшок-то с собой возьмем, тут не оставим? Ценная вещь… Ты б еще чего прихватил, а? Золотишка, камешков; в дороге каждый грош кстати…

Парень и не знал, что уснул, сидя на кровати. Что говорит во сне с самим собой. Что Эльза, выбравшись из угла, крадется мимо него к двери. Чудо подбросило Натана, не иначе. Успел, схватил за шкирку, оттащил назад. Эльза билась в его руках, как рыба в бредне. Изворачивалась, норовила выскользнуть, удрать из спальни. Натан прижал ее к себе, сдавил, не позволяя крикнуть. Багровая пелена накрыла рассудок. Сивилла захрипела, дыша часто-часто. Хрустнули ребра; парень опомнился, ослабил хватку. Упав на пол, Эльза на четвереньках отбежала прочь. И впрямь, собака, битая хозяином… Я пойду, сказал он. Вернусь, когда смогу. И с Циклопом поговорю.

Ты верь мне, ладно?

Дверь он запер по новой. Боялся, что Эльза поднимет шум, но обошлось. Сивилла молчала. Когда Вульм приказал собираться в город, Натан даже обрадовался. Стыдной такой, гаденькой радостью. Перед уходом метлу из дверной ручки вытащил. Ну, почти вытащил. Краешек оставил, для виду. Если подергать вполсилы — вроде бы заперто. Если с душой рвануть, древко выпадет. А если со всего маху приложиться — распахнется дверь настежь. В городе представлялось: вырвется Эльза, схватят ее Циклоп с Симоном, решат, что тайком в башню пробралась… Дальше воображение Натана пасовало. Что сделают с сивиллой маги? Выгонят, наверное. В тычки. Или продержат взаперти до возвращения Вульма, а Натан скажет, что знать не знает, не ведает… От таких картин парень багровел вареным раком. Словно всю ночь провел в спальне, не снимая тулупа. Гад ты, бранил он себя. Ядовитый гад! Ты упросишь Циклопа, а нет, так сбежишь с бедняжкой Эльзой…

Измученный сомнениями, он и сам не понял, как кинулся в драку — там, в переулке. Ярость свалилась с неба, оглушила, ошпарила кипятком. Бывает ли такая ярость? Крылатая, клювастая. Пожар, мор, война — в каждом перышке. Я бы их убил, вздрогнул Натан. Ногами растоптал бы. Задержись ярость еще на миг — точно, убил бы. Или они меня. Я ж хуже волка был. Я что, Вульма защищал? — нет, я смех ихний слышать не мог. Мне эти хихоньки — нож острый. Вот и Эльзу, когда ловил, чуть не раздавил. Надо прощения попросить. И за ребра, и за мысли гадкие. Простит она меня, и пойду, Циклопу в ножки бухнусь…

Древко метлы торчало на прежнем месте. Радуясь, что Эльзе хватило ума сидеть тихо, парень вынул самодельный засов. Немного постоял, гоня страх. «Эй! — шепнул еле слышно. Заходить без спроса он стеснялся. Все-таки женщина. — Это я…» В спальне завозились. Натан взялся за ручку, соображая, что надо было еды захватить — и тут изнутри бросились на дверь: по-звериному, всем телом.

В глазах вспыхнули искры. Край дверной створки угадал Натану по лбу — хуже молота. Охнув, парень отступил назад, потерял равновесие — и кубарем загремел по лестнице, тщетно пытаясь ухватиться за перила. Жуки-светляки брызнули прочь. Натан кувыркался, больно бился о ступени плечом, боком, затылком. Хрустнул локоть, крыса-невидимка впилась в сустав остренькими зубками. Сломай шею, пискнула крыса. Сломай, балбес, прямо сейчас…

Мимо Натана вниз ринулся зверь.

Близость янтаря сводила Эльзу с ума, как близость мяса — умирающую от голода собаку. Она крепилась из последних сил. Боялась: схватят, раздавят в могучих объятиях. Но больше терпеть она не могла.

— …на вас напали?! В городе прибавился десяток трупов?

— Нам ждать стражу? — обрадовался Симон. — Я сделаю еще соуса…

Вульм поймал деятельного старца за рукав:

— Не надо. Мы решили дело миром. Все живы-здоровы, стража прошла стороной.

И с раздражением добавил:

— Мой наниматель оказался излишне щепетильным…

Дверь с грохотом распахнулась, едва не слетев с петель. В кабинет ворвался кудлатый вихрь. Снеся замешкавшегося Циклопа с ног, вихрь метнулся к каминной полке. Мужчинам почудилось, что от футляра, обитого зеленым бархатом, к вихрю протянулась янтарная струна — пронзительно звеня стаей комарья. Кто-то подкрутил колки, струна сократилась единым рывком, и вихрь вобрал футляр в себя. Кривые когти вцепились в крышку, рванули, портя бархат. Защелка сломалась, хрустнув с тихой жалобой. Футляр открылся, пламя свечей блеснуло на металле оправы. Солнечным зайчиком мигнул янтарь. Незваный гость ухитрился поймать диадему в воздухе. Замер, с вожделением прикипев взглядом к драгоценности. Космы волос торчат из-под шапки, кошлатится ворот тулупа; груда тряпья — теплые поддевки, шали, меховая накидка… Грязные пальцы, в коросте, с траурной каймой под обломанными ногтями. Левая щека — багровое месиво. Из-под мясной рванины, едва схватившейся коркой, сочится сукровица.

И тяжкий, кислый запах тела — медвежья вонь берлоги.

Женщина, с изумлением догадался Циклоп. Светлая Иштар! Откуда в башне женщина? Он сидел на полу, протирая глаза. Око Митры, как обычно, скрывала кожаная повязка. Но чудилось: и оно моргает от удивления. Из опрокинутой бутыли, булькая, вытекали остатки вина. Благородный напиток тщетно пытался освежить воздух в кабинете. Штаны Циклопа промокли насквозь. Вульм шагнул к окну, на сухое, уйдя с линии, соединявшей гостью и Симона. Мало ли, что взбредет в башку ополоумевшему магу? Ладонь сегентаррца поглаживала рукоять кинжала. И Вульм, и Циклоп медлили, глядя, как старец встает навстречу безобразной уродке.

— Дитя мое, вы голодны? Знаете, что у нас на ужин?

Маг заговорщицки подмигнул женщине. Та в ответ оскалилась. При должном воображении оскал мог бы сойти за улыбку. Так смеются маски ригийских жрецов, когда жрецы склоняются над жертвой с вырванным сердцем. Женщина тряхнула головой, сбрасывая шапку; медленно, торжествуя, вознесла диадему над собой. Так коронуют монархов. Обруч лег на копну спутанных, слипшихся кудрей. Уродка потянула диадему ниже, колечками намотала волосы на металл, чтоб лучше держалось. Янтарное яйцо умерило блеск: желток, запекшийся на сковороде. Миг, и в глазах женщины возникло осмысленное выражение. Лицо ее исказила гримаса страдания и боли. Из горла вырвался стон, похожий на конский всхрап. Ручейки слез потекли по щекам, здоровой и изуродованной.

— Перец? — с сочувствием спросил маг. — Изжога от острого?

В дверях шмыгнули носом. Из-за косяка, воровато сутулясь, выглянул Натан. Вид у парня был — краше в гроб кладут. На лбу вспухла здоровенная шишка. Скула превратилась в могучий кровоподтек. Правую руку парень баюкал, как младенца. Казалось, Симонова каменная зараза перекинулась на изменника. Несмотря на все это, Натан был готов в любую минуту сорваться с места — и бежать что есть мочи, на край света.

Без тебя тут не обошлось, подумал Циклоп.