Чужое оружие

Перевод с украинского автора

Роман

…Еще недавно Мария не выдержала бы такого удара. Но после вчерашней ночи в душе ее все потускнело и потеряло значение. Она словно вкопанная застыла посреди двора.

— Пришел наш час, — долетел сквозь распахнутое окно возбужденный голос продавщицы сельмага Кульбачки. — Помнишь, говорил: вот скоро, Ганя, перестанем таиться, пойдем рядом, открыто перед всем миром, как люди… Теперь оно пришло, наше время…

— Не сразу же сегодня… — буркнул немолодой, сидевший в хате за столом лысый мужчина, его тень по-медвежьи наползала на стену.

— Терпение мое кончилось, Петро… Ты говорил — терпи. Я терпела. Ты сказал — жди. Я ждала. Жила с нелюбимым; все утешалась: заживем с тобой по-людски. И в ларьке ради тебя сидела — мне от этих пьяниц душу воротит. Уже год, как Сергея похоронила, царство ему небесное, — невысокая худенькая женщина широко перекрестилась, — может, и пожил бы еще… А у нас с тобой все тайком да по-воровски, не родные и не чужие, а так — случайные знакомые…

— Мы с тобой брат и сестра во Христе, — тихо сказал мужчина. — Нам ссориться нельзя, сестра Ганя. Не божье это дело. Подожди немного, любимая. Рано еще перед людьми открываться… Да и дела у меня…

— Знаю я их. Мария — вот твои дела. Думаешь, не вижу, не понимаю? Задурил Маруське голову. Хватит, по горло сыта! — с угрозой выпалила Ганна. — Ой, Петро! Смотри! Беда будет вам обоим…

Высокий, костлявый Петро Лагута поднялся, тень его сразу выросла, стала тоньше.

— Не дури, Ганя, — сказал сердито. — Не люблю я этого. И непослушания не прощаю.

— Может, убьешь? — простонала Кульбачка. — Чтобы на дороге вашей не стояла… Это ты умеешь. Пойду и людям все открою… Все расскажу…

— Не расскажешь, — уверенно ответил Лагута, тень его грозно качнулась на стене и потолке.

— Убивай, ирод! — Ганна грохнулась на колени, запрокинула назад голову. — Бери мою душу! На!..

Мария притаилась за окном, впилась глазами в освещенное лампой лицо Лагуты. Никогда не видела она его таким страшным.

— Встань! — коротко приказал он Ганне. — И терпи. Как господь велел… Мария — овца блудная. Господь не слышит ее молитв, и мне она, калека, не нужна… Я тебя люблю, Ганя. За глаза твои светлые, за руки ласковые, за тело горячее, за веру и силу твою духовную…

Голос Лагуты стал нежным. Он приблизился к Ганне и, обняв, поднял ее с пола.

— Не в Марии дело… Мне Иван ее нужен был… А она только о ребенке думала и бога молила… Прошлой же ночью пошла на блуд с братом Михайлом. Испоганила себя, опозорила всех нас! Не будет ей дитя. Ничего не будет: ни семьи, ни любви, одно смятение души и черный адов огонь. Не привела Ивана под мое благословение, не захотел он мне и Христу служить — уничтожу обоих, развею, как песок в пустыне.

— Страшный ты человек, Петро…

— Мне отомщение и аз воздам! Ненавижу и радуюсь их горю. Всю жизнь хоронюсь, ничего не мило из-за них — и хлеб горький, и солнце не греет, и ветер прохладу не дает. Всех бы уничтожил, будь на то моя воля… А теперь иди! — властным голосом приказал после паузы Лагута. — Чтобы никто не видел… И о своем грехе не забывай… Когда язык почесать захочется…

— Не накликай беды!

Ганна Кульбачка тенью выскользнула из сеней, и ночь сразу поглотила ее.

Мария едва дышала от того черного тумана, который окутал ее и сдавил горло. Вся ее гордость, с детства униженная увечьем, растоптанная прошлой ночью, восстала сейчас в ней.

Не помня себя, прохрипела в гневе в открытое окно:

— Выйди!..

— Кто там? — удивленно спросил Лагута, выглянув в темный двор.

Она стояла немая, оцепеневшая.

— А-а, Маричка, — узнал он. — Что тебе?

Она молчала. Мягко плескалась Рось у берега, ночной ветерок шуршал в саду, ласкал листья, ожившие после жаркого дня.

Лагута вышел на крыльцо и спустился к Марии.

— Ну, что тебе? Чего пришла? — спросил строго.

Поднявшаяся луна протянула от них по траве через весь двор длинные тени.

Лагута не видел соседки со вчерашней ночи и не хотел видеть. Но должен был что-то предпринять.

— Что с тобой, сестра моя? — Он решительно шагнул к ней.

Гулкий выстрел разорвал ночь и, грохоча, покатился между холмами…

Прогремел второй выстрел, и ночь снова заохала в берегах, застонала, заголосила…

Потом на землю свалилась нестерпимая тишина…

Сидевший за рулем милицейской «Волги» пожилой, дослуживавший до пенсии водитель повернул руль, и машина закачалась на мягкой грунтовой дороге.

Подполковник милиции Коваль рассеянно смотрел на красочный пейзаж. С высокого нагорья по сосновому бору и дубняку дорога спускалась в глубокую долину, где протекала Рось. Речку за холмами не было видно, но по извивам леса — вплоть до размытого горизонта — Коваль угадывал ее, вилявшую в крутых берегах.

В открытые окна машины врывался теплый ветерок, от долины, разрисованной сине-зелеными полосами леса, веяло глубоким спокойствием, мешавшим думать об убийстве, крови, страданиях и слезах. Отрешенное настроение у подполковника усиливалось тем, что о трагедии над Росью он знал очень мало, а скупые сведения оперативной сводки начальнику областного управления почти ничего не добавляли к загадочному происшествию.

Ему казалось, что он все еще в просторном кабинете полковника Непийводы: длинные ряды стульев у стен, широкий полированный стол, блестевший на солнце, тяжелый сейф в углу — старый и порыжевший.

Полковник вызвал сразу после обеда.

— Как с отдыхом, Дмитрий Иванович? В какой санаторий собираетесь?

По лицу Непийводы Коваль понял: тот звонил в медслужбу и знает, что ни в какой санаторий он не едет.

— Куда-нибудь на речку, Василий Иосипович. В село. Где, как писал поэт, — «садок вишневый коло хати, хрущi над вишнями гудуть…».