Чужаки
Шрифт:
— Помешался на кооперации, — не вытерпел куренный мастер Мигалкин, — воды ему дайте, пусть остынет. У самих спичек не купишь, кругом одни долги, а он без конца кооперацией бредит.
Но Кучеренко сделал вид, будто не расслышал этого замечания.
— Когда анализируешь положение рабочего класса Англии и Бельгии, — продолжал он, пытаясь в то же время вникнуть в карточную игру, и, видимо, с трудом соображая, — и ищешь причину их благополучного существования, то неизбежно упираешься в кооперацию. Да, друзья, теперь уже совершенно ясно. Социализм — это кооперация. Она, а не революция и не драка с предпринимателями, приведет нас к вершинам лучезарного будущего.
Кучеренко разошелся и намеревался продолжать в том же духе, но в это время его супруга ловким движением локтя отодвинула в сторону лежавшую на столе семерку, которая мешала ей выиграть партию. Пока разбирались, пока доказывали Татьяне Ивановне, что так делать нельзя, разговором завладел Мигалкин.
— Тоже нашел выход, — презрительно оглядывая ко оператора, зачастил он. — Кооперация? Да кто из серьезных людей пойдет сейчас на эту удочку? Кому не понятно, что наша кооперация по меньшей мере миф, а не выход из положения? Но предположим, — поднимая вверх палец, высокомерно продолжал Мигалкин, — предположим, что в Англии рабочие живут лучше частично за счет кооперации.
Разве в этом главное? А как же быть с людьми, с их на строениями? Что же делать дальше с революцией? Об этом вы подумали? Это что же, не вашего разума дело? Разве не ясно, что для таких великих целей нужны великие средства? И что эти средства должны быть идеально величественны и недосягаемы уму простых смертных? Мы ведь не случайно потерпели поражение в революции. Беда наша была не в чем ином, как в учении наших вождей. Очень многое в нем оказалось неправильным и недостаточным. А главное, — добавил он строго и решительно, — в нем не было то го возвышенного чувства, которое связывало бы людей с божественными силами, тогда как только они могут дать единственно верное направление.
Мигалкин вздохнул и, помолчав немного, продолжал:
— Не нужно забывать, что первым социалистом был все-таки Христос. Я поддерживаю марксизм, как науку о социализме, но считаю необходимым дополнить ее святостью научной религии. Этим мы вызовем на помощь революции. Те возвышенные чувства, которые теплятся в душе каждого человека. Вот что главное, гражданин Кучеренко, в жизни парода, а не кооперация, — поднимая глаза в передний мол, заключил он, делая скорбное лицо.
— Я вас что-то не понял, господин Мигалкин, — не отрываясь от шахмат, сказал Трофим Папахин. — То ли вы за Маркса, то ли за Христа, или за обоих вместе?
— Не поняли? А революцию пятого года поняли? — за горячился Мигалкин.
Папахин молча кивнул головой.
— Тогда о чем с вами разговаривать? — со злостью закричал Мигалкин. — Идите снова свергать и убивать, а меня увольте. Я лучше пойду по стопам Христа, применяя учение марксистов.
— Ну и проповедь вы закатили, Иван Никандрович, — подводя к столу только что прибывших супругов Плаксиных, неопределенным тоном произнес Нестер, — прямо, можно сказать, здорово!
Поняв замечание Нестера как одобрение, Мигалкин протянул руку Папахину:
— Скажите, когда вы начинаете спускаться в шахту, вы лоб крестите?
— А? — недоуменно переспросил все еще занятый шахматами Трофим.
— Вот такие нас мутили и еще будут мутить, — забыв о своем вопросе, кивнул Мигалкин на Папахина.
— Да подите-ка вы к черту, — веселым и почти безобидным тоном, каким мог говорить только он один, откликнулся Трофим, — если мне не изменяет память, вас никто еще не мутил и, как видно, мутить не собирается. Все знают, что вы готовитесь стать попом от социалистов. Правда таких еще не было, но это не беда. Постараетесь — и патриарх приходы для вас утвердит. Вот тогда уже социализм в России двинется семиверстными шагами. Не правда ли, друзья? — насмешливо улыбаясь, спросил он у гостей.
Трофима поддержали. Послышались насмешливые реплики:
— Соцпоп.
— Ладанку ему дайте! Ладанку.
— Богостроитель.
— Да нет, что вы, у него просто ум за разум зашел.
Мигалкин обиделся. Он вскочил, неловко двинул стулом и вышел в сени.
— Напрасно обидели человека, — вступился было Калашников, — разве он один чепуху мелет? Таких сейчас много стало, и не удивительно: после всех переживаний многие в тупик зашли.
— Мигалкин не из таких. Зачем ему в тупик заходить?
Он лучше в попы пойдет, — съехидничал Трофим.
Решив, что защищать Мигалкина трудно, Калашников махнул рукой и замолчал.
— Вот черт полосатый, — не унимался Трофим. — По думаешь, тоже философ. Говорил-говорил, а теперь, наверное, и сам не разберет, что к чему. Впрочем, черт его батька знает, уж очень сильно от него поповщиной разит.
Гостей пригласили к столу. Начались поздравления, госты. Нестер предложил тост за счастливое будущее трудового народа.
— Не годится это, — запротестовал Плаксин. — Хватит делить на козлов и баранов. Если пить, то за всех.
— Значит, и за буржуев, и за нашего управляющего? — удивился Нестер.
— Хотя бы и за нашего управляющего. Что же тут особенного?
— Я вас совсем не понимаю, — покачал головой Нестер. Он стремился вызвать Плаксина на откровенность. — Неужели вы так далеко ушли по пути…
Но лесничий, не ожидая, пока Нестер подберет нужные слова, вскочил на ноги и, размахивая вилкой, торопливо и громко заговорил:
— Кому как, а мне эта игра в прятки и кошки-мышки надоела. Пришла пора, когда каждый из нас должен открыто высказать свое отношение к революции и не только к революции, но и к тем, кто нас туда тянет. — В обычном состоянии Плаксин, может быть, и не сказал бы того, что говорил сейчас. Разгоряченный водкой, он высказывался начистоту:
— Давайте поставим вопрос прямо, — взмахивая вилкой, гремел лесничий. — Что может получить каждый из сидящих здесь от революции, от власти, которая будет находиться в руках рабочих? Ну что? Что? Неприятности, оскорбления и разорение. Вот что! Новый управляющий кое-кому не нравится. Это ясно. Но это культурный, знающий человек. Перед ним не стыдно и спину гнуть. Иностранец. В Лондоне воспитывался. Это вам не то, что голодранец Ершов. Пора нам понять, что вместе с революцией к власти рвутся люди, желающие поскорее лечь в готовые теплые и мягкие постели, а на дело им наплевать: пусть все рушится, пусть валится к дьяволу, не жалко — это не ими нажито. Разве можно с этим согласиться? — не скрывая свое раздражение, спрашивал он у присутствующих. — Нет, нам пора по-иному действовать. Мы должны как можно скорее все вместе восстать против этих голодранцев. Лучше всего все оставить по-старому. Царя нужно беречь, как зеницу ока потому, что он наш защитник и покровитель. Его авторитетом оберегались и должны впредь оберегаться веками установившиеся русские порядки.