Чтение онлайн

Нездоровая атмосфера, сложившаяся вокруг, начала меня душить. Мне уже ничего не прощалось, хотя в то же время начальство сквозь пальцы смотрело на пьянство других сотрудников и их жестокость.

— Почему он не ездит по командировкам? Если он больной — пусть комиссуется. Мы не обязаны за него «пахать»! — теперь часто можно было услышать от сослуживцев.

Больше всех кричали те, кто пьянствовал на работе, был нечист на руку, кто нередко избивал детей. Они не могли простить мне, что я продолжаю оставаться самим собой, и мое неравнодушное отношение к подросткам, с которыми я однажды горел в машине (кстати, в ту минуту, когда мы с водителем тушили горящий «УАЗик», никто из ребят, которых мы везли в спецшколу, не сбежал. Как и не убежали из купе поезда двое парней, которых я вез в спецучилище, когда снимал с крыши вагона хулигана. Они верили мне, а я верил им). Но несмотря ни на что я, стиснув зубы, продолжал работать, так как не имел право предать пацанов. Сколько их прошло через приемник! Только на краткий миг соприкоснувшись с их судьбами, я всегда буду жить в тревоге за их жизни. Сколько они еще встретят на своем пути жизненных невзгод? Выдержат ли? Хочу верить, что выдержат! Не стихает во мне стыд и боль за тех, кого я когда-то обидел и предал. Простите меня, пацаны!

За девять лет службы в милиции я пришел к выводу, что такие приемники не должны существовать, особенно под ведомством милиции. Рано или поздно они превратятся в приюты, которые станут для этих несчастных детей теплым домом. Но когда это будет? Уже не первый год существует закон о российской милиции, по которому приемники должны быть переданы из МВД управлению народного образования, но в действительности Указ Президента не выполняется. Утешает только то, что как альтернатива создаются приюты и, может быть, настанет время, когда в них будут работать думающие, верящие в детей учителя и добрые, внимательные воспитатели. Может, они будут бережно относиться к детству жителей завтрашнего дня. Хочется верить в это!

Но пока приемники — горький упрек нам за бездушное отношение к детям.

Атмосфера же, которая царила в челябинском приемнике, была нездоровой. Недоброжелательное отношение сотрудников друг к другу, интриги, сплетни, склоки, доносительства разобщали коллектив. Трудно было работать в таком коллективе, и я находил отдушину в общении с теми немногими людьми, которые сохранили в себе частицу добра. Я с теплотой вспоминаю этих людей: инструктора по труду, ветерана войны, к которому ребята относились с уважением и с удовольствием работали в мастерской; заботливых и сердобольных женщин, так называемых вольнонаемных: дезинфектора, старых добрых нянечек, сестру-хозяйку. Были и среди тех, кто носил погоны, люди, которые с вниманием и заботой относились к ребятам.

Однажды в приемник доставили маленькую девочку-негритянку, волей злой судьбы оказавшуюся брошенной. И тогда я увидел, как выплеснулась из них чуткость, какими отзывчивыми и милосердными оказались они по отношению к этому крохотному существу с темным цветом кожи. Но в остальном они старались жить, как говорится, не выпячиваясь, по принципу невмешательства: отслужил свое — и домой. Мрачная среда приемника затягивала их, они боялись противопоставить себя тем, кто растерял все человеческое в себе. Чисто по-человечески их можно было понять: им хотелось доработать до пенсии. Они все занимали позицию страуса, уткнувшегося головой в песок, слепых, ничего не видящих и не слышащих. И, может быть, с их молчаливого согласия творился в приемнике беспредел, когда врач, по долгу своему обязанный облегчать страдания, развалившись в кресле, подзывал к себе какого-либо воспитанника и бил его ногой в живот, с улыбкой наблюдая, как он корчится от боли; когда сержанты развлечений ради били детей по животу, как бы проверяли пресс, или тот же воспитатель раздевал подростка догола и ставил его на обозрение мальчишек и девчонок.

У читателя может возникнуть вопрос: что, там постоянно избивали детей? Справедливости ради должен сказать: нет, не постоянно, но часто, и били в те места, где не могли появиться синяки. Но вот повару было безразлично, чем и куда бить ребенка. Был такой случай, когда девочка, не наевшись, вынесла из столовой кружочек колбасы и за это повар избила ее на глазах всего приемника, сопровождая свои действия отборным матом, в то время, как после ужина она выносила в сумках мясо, масло и другие продукты, украденные у детей.

У подростков приемника отнималось все лучшее. Когда шефы «Челябоблмебельбыта» выделили материалы, чтобы утеплить детскую спальню, то начальник из них отгрохал себе кабинет. Для него не было ничего зазорного выписать для себя лекарства «под детей». Или утративший стыд бухгалтер, обиравший сержантов по рублю, чтобы потом в виде премии получить украденные деньги. Все это еще один беспредел, творившийся в челябинском приемнике-распределителе.

Но страшнее всего было пьянство, и заправлял этими пьянками сам заместитель начальника приемника. Как-то он мне сказал:

— Может мы и пили, согласен, но это для того, чтобы сплотить коллектив.

Что правда, то правда, коллектив был разболтанный, и эти сотрудники милиции сплачивались за бутылкой вина или канистрой пива везде: в подвале, в гараже и в спальне. И самое страшное, что эти пьянки происходили на глазах у детей, которых забрали от их родителей-пьяниц. Конечно, об этих попойках докладывалось начальнику, и тот для видимости устраивал разносы, сохраняя объяснительные записки нарушителей до подходящего момента, чтобы потом, потрясая этими бумажками, загнать провинившихся в угол. Ему было так удобнее руководить. Как-то в разговоре водитель автомашины, прослуживший только год в приемнике, признался, что раньше он пил меньше.

Так и жили здесь, не доверяя друг другу, автоматически выполняя работу, проводя собрания и занятия, участвуя в «ловле» детей на вокзале, выходя на субботники. За оболочкой этой обычной, на первый взгляд, жизни скрывались бездушие и бесчеловечность.

У каждого милиционера были свои любимые смены и маршруты командировок. Но чтобы получить эту командировку, нужно было привозить начальникам и инспекторам из поездок продукты. И каждый приспосабливался, как мог, чтобы как-то существовать в этой атмосфере. Для достижения своего спокойствия в ход шло все: и лесть, и доносительство, и подлость.

Весь этот большой-коллектив был разбит на группировки, между которыми постоянно шла грызня. Грызня за должности, за звания, за награды и за теплое место под солнцем. И руководил всем этим «коллективом» майор милиции, ярый сталинист, убежденный коммунист и махровый мент. Он держал всех сотрудников в страхе, имея на каждого компрометирующие материалы, чтобы обуздать инакомыслящих. В его понимании все принадлежало ему, и он повелевал судьбами своих подчиненных.

На всех сотрудников майор смотрел с подозрением. Ему ничего не стоило оскорбить и унизить человека.

— Я прикажу на столб полезть — полезете! — кричал он на рапорте, брызгая слюной.

Всех сотрудников он считал ворами, однако сам украл наградные часы у одного из них. У него были свои доносчики, которые пытались перед ним выслужиться, и он их повышал в должностях. Однажды майор назначил сотрудника, прослужившего в приемнике без году неделю, на должность старшего дежурного. Он жестоко обращался с детьми, и когда сотрудники высказали недовольство по этому поводу, то услышали:

— Я начальник, я здесь командую! Этот парень в трудную минуту для партии написал заявление о приеме в ее ряды!