Чтение онлайн

Мужика, которого мы не преминули поблагодарить, звали Пафнутий. Это был житель Фирсановки, возвращающийся домой из соседней деревни, Тумаевки, где он гостил у свояка.

– И не страшно тебе, Пафнутий, возвращаться так поздно? – спросил Винер. – Я слышал, волки в этом году лютуют…

– Волки? – Мужик ухмыльнулся в усы. Не более, чем в прошлом годе. Шалят понемногу, а как же. Однако, я вам вот что скажу: – без Божьего соизволения и волосок с головы не упадет.

– Так – то оно так, да только береженого, говорят, Бог бережет! – встрял я в разговор, поскольку спокойствие местного жителя меня удивило и слегка насторожило.

– Не скажите, господа хорошие. Вот, взять к примеру, помещика нашего – Сытина. Ему цыганка нагадала насильственный конец, так он год из дому не выходил. Нужник в доме, баня в доме, часовня и та в доме. Но тут случилось так, что собачка его любимая околела. Приказал её барин похоронить супротив своего окна. И смотрит, стоит, как холоп его Жужу опускает в яму. Да видать неглубоко зарыли, утром барин глядь в окно – а там псы бездомные могилку разрывают. Выскочил барин вне себя, пунцовый весь, палкой свору раскидал, а потом вдруг словно опомнился – гадалку вспомнил. И руки-то опустил. Тут, понятно, свора на него и набросилась – от него только ширинка и осталась!!

– А не волки ли то были? – спросил Николя – неужто деревенские собаки?

Мужик продолжал:

– Слуга, который пришед барину на помощь, сказывал что точно, волки. Но только ему не поверил никто: откуда волки в барском парке? Мол, это он со страху наплел. Однако другой слуга, что на псарне, рассказывал, что гончие барина сбились в кучу и скулили, аккурат, когда он на помощь звал.

– Странно, – сказал я – собаки так себя не ведут. Напротив, зачуяв чужаков, должны были лаять не переставая, рваться наружу, уж я-то знаю! У меня у самого живет дюжина собак, не считая щенков, и не дай бог пришлой дворняге подойти ближе, чем за полсотни шагов… нет, нет… видать псарь перепутал что-нибудь.

Словно в подтверждение моих слов, мы услышали собачий лай, сообщающий о близости человеческого жилья.

– Ну может и попутал, меня там не было. – согласился Пафнутий, и указал кнутом вперед, – вот Фирсановка!

Это было весьма приятное известие, мы промерзли и оголодали изрядно. Нога моя почти ничего не чувствовала, и я, должно быть, сильно хромал, преодолевая последние шаги до крыльца, где проживала матушка Николя – Эльза Мироновна Винер.

Надо признаться, я был слегка разочарован, увидев перед собою высокую, сухощавую старуху в старомодном чепце и с пенсне на носу. Я ожидал увидеть «la femme fatale», способную пойти наперекор общественному мнению, одну из тех, кто с возрастом не теряет своей привлекательности, и, взглянув на которую, любой студент способен определить, что в молодости она была весьма недурна собою.

Эльза Винер имела весьма заурядную внешность, и я ещё больше засомневался в том, что папенькин адюльтер имел место. Увидев мои сбитые в кровь ноги, хозяйка всплеснула руками и призвала на помощь Настю, малолетнюю дочь сбежавшего Афрания. Матери у малютки не было, вот и жила она, хлопоча по хозяйству, у Эльзы Мироновны.

Девочка принесла деревянную кадку с водой, и я погрузил туда околевшие ноги, морщась от боли. В печке потрескивали дрова, в воздухе витал чудесный запах мяса, и ещё что-то такое, чего я не ощущал очень давно, а именно дух семейного празднества, какой бывает в больших семьях в преддверии великих праздников, таких, как Рождество или Пасха.

Ужин был простоват и состоял из одного блюда – это была гречневая каша с мясом, однако мне показалось, что я никогда ничего вкуснее в жизни не ел. Воздав должное еде, я почувствовал себя уставшим и счастливым. После, устроившись на скрипучей кровати за ширмой, рассуждая о том, как мало в сущности, надо мне для счастья, я уснул.

Проснулся я по обыкновению рано, но какое-то время лежал в постели, не зная, чем занять себя, пока все спят. Однако, скоро мне это наскучило, и я решил-таки подниматься. Осторожно, стараясь не шуметь, нащупал свой плащ, и вышел на улицу.

Деревня спала, было тихо и холодно. Я вдохнул полной грудью, и выдохнул, точно древний дракон, облако пара. Ни собаки, ни птицы не было слышно. Ни звука. Я стоял и размышлял, не вернуться ли мне обратно, как вдали услышал монотонный звук. Точно бабка-знахарка бубнит под нос свои наговоры: бу-бу-бу-бу-бу… я навострил уши, огляделся кругом, но ничего не выдавало источник этого странного явления. Тогда я, прихрамывая, пошел к калитке, оставляя на выпавшем за ночь снегу свои следы. Скрипнула дверь, и я обернулся. Кутаясь в шаль, на пороге стояла хозяйка, как я про себя её называл – вдова Винер. Она была без чепца и пенсне и щурила глаза, не – то от близорукости, не – то от снега.

– Алексей Леонидыч, голубчик! Поспали бы ещё, отдохнули бы! – прошептала она.

– Не извольте беспокоиться, Эльза Мироновна. Мне-то немного надо, обычно сплю и того меньше. – Также, громко шепча, ответил я.

– Хорошо, я тогда сейчас схожу за молоком, к Авдотье, завтракать будем!

Вернувшись от молочницы, первым делом мадам Винер растолкала сонную Настю, и, велев ей собирать на стол, отправилась в глухую комнату, навести утренний туалет. Вернулась быстро, и села к окошку, за рукоделие.

– А Настю отчего бы не посылать за молоком? – кивнув на девочку, хлопотавшую у стола, спросил я.

Эльза Юрьевна прекрасно расслышала мой вопрос, я в этом уверен, но сделала вид, что ничего не слышит, и продолжила сосредоточенно втыкать иголку в вышивку.

Завтрак был также незатейлив, как и ужин: деревенский творог, молоко, половина вчерашней ковриги, которая, не смотря на то, что на ночь её укрыли рушником, успела зачерстветь. Выпив пару свежайших куриных яиц, я подмигнул Николя, который только успел проснуться и приветствовал меня кивком своей сонной головы с копной спутанных волос.

– Morgen! – произнес он, вставляя голые, поросшие редким рыжим волосом ноги в удобные сапоги, которые предусмотрительно одел вместо ботфорт. На мне, кстати, были такие же: Эльза Мироновна отдала мне старые сапоги сына. Раненные ноги мои, распаренные в чудесном травяном отваре, за ночь почти зажили, теперь я лишь слегка прихрамывал, и то скорее из-за того, что никак не мог поверить в столь быстрое исцеление.

При дневном свете дом оказался не таким справным, как показался мне накануне. Сумерки скрадывали рассохшиеся трещины, паутину в углах, и низкий, потемневший от времени потолок. Зато сама хозяйка преобразилась: без дурацкого чепца и пенсне она смотрелась, как настоящая мать благородного семейства.