Чтение онлайн

— Кому ты нужен и зачем на крючок вешаешься? — спросит сердито старик пескаря, бросая в ведерко.

…Уж солнышко высоко поднялось. Забеспокоился Капитоныч. «Перестоится тесто у старухи, уж лучше сходить в магазин да купить камбалы либо морского окуня», — лезли в голову мысли.

Вдруг поплавок у правой удочки медленно пошел к прибрежной траве и скрылся в воде… Капитоныч сделал подсечку и почувствовал, что на крючке крупная рыба… Вмиг преобразился. В глазах вспыхнул огонек, рука окрепла. Он начал уверенно вываживать сильно сопротивлявшуюся добычу. То при натянутой снасти отпустит ее подальше, то плавно сдержит и поведет к себе. Капроновая леска булатной сталью резала воду и пела. Вот, именно пела! Такую песню не каждый слышит и понимает. Но вот сдалась-таки рыбина, подошла к берегу, где опьяневший от счастья рыболов принял ее подсачком…

— Линь! Ох ты, радость моя! Да как ты меня уважил! А хорош, килограмма на два… Вот и пирог-пирожище! Ну, не бейся, не бейся, дружок, дай я на тебя погляжу, — суетился Капитоныч.

А линь растянулся на траве жирной лепешкой и, раздувая яркие жабры, косил рубиновым глазом, топорщил усики. Весь-то он словно отлит из червонного золота с зеленоватой поволокой. Только брюхо серое, а плавники темные…

— Красавец ты мой! — сказал опять Капитоныч и хотел взять драгоценную рыбку, чтобы опустить в сетчатый садок у берега. Линь встрепенулся, и на анальный плавничок у него тонкой цепочкой вышла мелкая желтая икра…

Капитоныч вздрогнул, словно кто толкнул его под бок. Растерянно прошептал:

— Самка-икрянка…

В голове старика зароились, затанцевали разные мысли. Из прочитанных книг он вспомнил, что одна самка линя может иметь от трехсот до шестисот тысяч икринок. Что мечут они свою липкую икру как раз сейчас, при температуре воды восемнадцать-двадцать градусов.

— Как же теперь? Вот ведь задача-то какая…

Он вспомнил также, как браконьеры уничтожали здесь самок линей ряжевыми сетями во время их икромета, отчего и обезрыбел родной Миасс. И сердце у него тревожно сжалось, руки задрожали.

— Может, ты последняя в реке осталась, а я… а я на пирог тебя словил! — сказал опять старик в тяжелом раздумье. Присел перед икрянкой на корточки, для чего-то дотронулся заскорузлым пальцем до ее холодного, липкого тела.

— Нет, не надо мне икряную рыбу. Живи на здоровье, да… линят разводи! — наконец решительно заявил Капитоныч.

Он бережно поднял икрянку, поднес к воде, отпустил. Рыба повернулась вверх спиной и ушла в темную глубь Миасса.

…Капитоныч больше рыбы не ловил. Направился домой. И хотя он шел без добычи, всю дорогу улыбался, что-то бормотал в сивую бородку. На душе старого рыболова было легко и радостно, как в большой праздник.

Порывистый ветер сбрасывал с карниза многоэтажного дома большие пригоршни снега. Метель то ослабевала, то усиливалась.

У одного из подъездов стоял пожилой человек, известный в городе писатель, с маленькой внучкой, одетой в темную дошку. Оба смотрели вверх, по направлению к карнизу здания. Может быть, их привлекла веселая пляска метели на краю крыши? Но отчего тогда на глазах у девочки слезы, а во взгляде мужчины смятение?

Под карнизом, привязанный за лапку бечевкой, судорожно хлопая крыльями, бился голубь.

— Как его жалко, — со вздохом сказала девочка.

Мужчина почти укоризненно оглядел ее скорбную фигурку.

В его душе происходила борьба. Подняв голову и увидев плененную птицу, он понял, что ее надо спасти. Но мужчина боялся высоты. Больше всего его смутила бы сейчас просьба девочки снять голубя.

«Надо увести ее домой», — решил пожилой человек, надеясь, что, пока они дойдут до своей квартиры, бечевка перетрется, и птица улетит.

Девочка, к удивлению, послушалась сразу. В прихожей она быстро разделась и вскоре занялась чем-то в своем уголке.

Но взрослый человек не мог забыть о маленькой драме, разыгравшейся под карнизом их дома. Он смотрел из окна детской, с высоты пятого этажа, на крышу стоящего напротив здания, мысленно представляя себя там. Вот он выбирается через чердачный лаз на крутой, покрытый снегом скат крыши. Пройти нужно, примерно, ее третью часть, а затем спуститься к самому краю, вдоль которого тянется чуть видное из-за сильной метели невысокое ограждение.

Дома были однотипными, и можно было вот так, зрительно, «прорепетировать».

Он решался, хотя видел, что в такой ветер по крыше не пройти и трех шагов — собьет с ног.

«Но разве ты обязан снимать с домов всех голубей, которым мальчишки понавяжут бечевок!» — продолжало сопротивляться в его душе что-то мелкое, неприятное ему самому.

Мужчина горько усмехнулся: «Приведи свой самый «веский» довод — возраст, больное сердце. Ведь ты действительно можешь умереть там, на крыше…»

Он что-то невнятно, вроде «я сейчас вернусь», сказал игравшей на полу девочке, не обратившей, кажется, на это никакого внимания, и вышел на лестничную площадку.

…Когда он стал бояться высоты?

В детстве, бывало, вместе с другими мальчишками, не раздумывая, бросался с обрыва в речной омут, играл в «догоняшки» на уже выложенных стенах деревянного сруба.

Может быть, это произошло тогда, в школе… И в памяти вдруг всплыло: раскинув руки, без крика, падает в широком лестничном проеме ученик. Глухой, почти мягкий шлепок о паркет… Остекленевший бессмысленный взгляд… Да, этот взгляд мальчика, решившего прокатиться по перилам и сорвавшегося с них на высоте четвертого этажа, не забудется…

Но, вспомнив себя учеником, видевшим ту ужасную, потрясшую его картину, он не мог бы сказать с уверенностью, что это произошло в тот день…

Он вышел из подъезда во двор. Прохожие здесь были редки. Да и шли они, не поднимая голов, и не могли видеть бьющейся в мутной снежной белизне птицы.

Но один увидел. Высокий, худой. Подошел, тяжело поскрипывая ботинком левой ноги (очевидно, у прохожего был протез), держа в руках хозяйственную сумку с продуктами. Понимающе посмотрел в расстроенное лицо стоящего у подъезда мужчины. Сказал так, что услышали двое подростков, в затишье гонявшие задубелую на морозе шайбу: «Вон пацаны, может, снимут».