Что было, что будет...
Шрифт:
Олимпия опустилась на кровать. У нее кружилась голова. Тело ее ребенка осквернено! Она представить себе не могла, как Вероника теперь будет жить с этим до конца своих дней. Это же неприлично! Надо немедленно свести рисунок, но Олимпия понимала, что дочь откажется.
– Выглядишь так, будто только что вышла из тюрьмы!
– Да у нас в колледже все в татушках! Мам, мне уже восемнадцать. Имею право делать со своим телом, что хочу!
– Ты хоть представляешь себе, как это выглядит? А когда тебе стукнет пятьдесят? Ты что, спятила? – Она запаниковала еще больше. – У Джинни тоже есть?
Вероника со смущенным видом присела рядом с матерью и обхватила ее руками.
– Мам, прости. Я не хотела тебя расстраивать. Я о такой татуировке, знаешь, сколько лет мечтала?!
Олимпия знала, что это правда. Но тогда ей казалось, что она сумела отговорить дочь. Ей и в голову не могло прийти, что Вероника ослушается и сделает себе татуировку, как только уедет из дома.
– Почему ты ее на попке не сделала? Там хоть видеть никто не будет! Неужели не понимаешь, как это смотрится?
– Мам, она мне жутко нравится… Правда…
И тут Олимпию как обухом ударило. Платье-то у Вероники с открытой спиной – вырез чуть не до талии!
– Надо срочно искать тебе другое платье!
– Ничего не надо! – возразила дочь. – Мне мое платье нравится.
Вероника впервые призналась, что ей по нраву бальный наряд, но Олимпия и думать не могла пустить ее на бал с открытой татуированной спиной на всеобщее обозрение. Она скорее умрет!
– Я не пущу тебя на Аркады с этой штукой на спине!
В этот момент в комнату вошла Джинни. Она пришла за лаком для волос, но увидела заплаканную мать и озабоченно посмотрела на сестру.
– Мама увидела мою татуировку, – призналась Вероника.
Джинни поспешила к выходу, понимая, что и ей сейчас придется отвечать на неприятные вопросы.
– Ну-ка, Джинни, останься! – остановила ее мать. – Слушайте меня внимательно! Если из вас кто-нибудь посмеет сделать себе еще одну наколку – убью, так и знайте! К Чарли это тоже относится.
– Ему это не грозит, – усмехнулась Вероника. – Разве он посмеет тебя ослушаться? Да и Джинни вряд ли.
– А ты с чего это у нас такая храбрая? – спросила Олимпия дочь убитым голосом. Она чувствовала себя, как на похоронах, хотя речь шла всего-то о татуировке.
– Я знала, что ты меня простишь, – робко улыбнулась Вероника и обняла мать за плечи.
– Напрасно ты в этом так уверена. И надо что-то делать с платьем! Я, кстати, пришла взглянуть на твои туфли.
Всего пару часов назад они с таким наслаждением праздновали Хануку – и вот, пожалуйста… Надо же так все испортить!
– Знаешь, я их найти не могу, – призналась дочь. – Наверное, отдала кому-то.
– Чудесно! – Но это было ничто в сравнении с тем, что она сделала со спиной. – Завтра же купим новые.
На следующий день Олимпия взяла отгул – как всегда по пятницам. Дел было выше крыши. Надо привезти инвалидное кресло для Фриды, съездить к ней на квартиру и забрать платье. А теперь еще и туфли дочери искать.
Однако ее мысли то и дело возвращались к злополучной татуировке.
– И как прикажешь в один день найти тебе платье?
– А я надену поверх него свитер, – нахально ответила Вероника.
Олимпия разрыдалась с новой силой. Нервы и так были напряжены до предела, так что эта бабочка явилась последней каплей. Фрида с переломом, Макс с ветрянкой, Гарри с его упрямством, собственная простуда, которая только-только начала отступать, а теперь еще и этот срам…
– Поверх вечернего платья свитер не носят! Нечего остроумничать! Нашла время шутить! Может, атласный палантин подойдет? Иначе мы пропали!
– Перестань, мам! Нашла, из-за чего расстраиваться!
– Представь себе! Могла бы хоть раз в жизни пойти матери навстречу! – Олимпия еле сдерживалась, чтобы не накричать на дочь.
– Я и так иду тебе навстречу, – напомнила Вероника. – Я же согласилась участвовать, разве нет? Ты же знаешь, я не хотела. Так что не приставай!
– Да я не пристаю. Только не думала, что ты так со мной обойдешься. Это что, месть за участие в бале, эта твоя бабочка?
– Да нет, мам, – расстроилась Вероника. – Я ее сделала в первую неделю учебного года. Это символ моей независимости и свободы, понимаешь? Моего превращения в самостоятельного человека – как бабочка из куколки.
– Великолепно! Может, мне еще порадоваться, что ты рядом с ней гусеницу не изобразила – для полноты картины?!
Олимпия шумно поднялась и, не говоря ни слова, вышла. На лестнице она так же молча прошла мимо мужа, спустилась на кухню и заварила себе чаю. Гарри видел, что жена чем-то расстроена, но подумал, что это из-за него.
Фрида заметила, что мимо ее двери прошмыгнула, понуря голову, невестка, поняла, что что-то не так, и приковыляла на костылях на кухню. Олимпия сидела за столом и роняла слезы в чашку с чаем. Она думала о платье Вероники. Что же теперь делать? Но главной причиной ее отчаяния было то, что Вероника на всю жизнь изуродовала свое прекрасное тело. И, наверное, ничего уже нельзя изменить.
– Что случилось? – спросила Фрида, увидев слезы невестки. Сразу было ясно, что случилась какая-то неприятность. Фрида уже привыкла к тому, что Олимпия, проходя мимо гостиной, всякий раз справляется, как у нее дела. – Что стряслось? – Фрида осторожно опустилась на стул напротив невестки. – Надеюсь, ничего серьезного? – сочувственно спросила она.
В душе Фрида надеялась, что дело не в Гарри. В последнее время он слишком суров. Она знала, что он всю неделю лишь добавлял жене проблем, упорствуя в своем нежелании ехать на бал. Но Фрида еще ни разу не видела Олимпию в слезах и не на шутку встревожилась. Вечер прошел так славно, и вдруг слезы…