Чтение онлайн

Кончетта ни капельки не изменилась; сердце у меня сжалось в груди - ведь мы удрали тогда от Кончетты, чтобы избежать той самой беды, которая произошла в моей родной деревне. Но этой ненавистной женщине я ничего не сказала; она обняла и поцеловала сначала меня, потом Розетту, которая даже не шевельнулась - ей было теперь все равно. Тем временем из дома вышел Винченцо, черный ворон; он похудел еще больше, нос его превратился в вороний клюв, а глаза пуще прежнего сверкали из-под густых бровей, которые тоже стали еще гуще с тех пор, как я его видела в последний раз. Винченцо что-то пробормотал, беря меня за руку, и у Кончетты хватило нахальства сказать мне:

– Винченцо говорил мне, что видел вас у Фестов в Сайт Еуфемии. Бедные Фесты, для них это тоже была ужасная зима. Сначала мы поддались искушению, позарились на его добро, замурованное у нас в стенке, а потом еще несчастье с сыном. Бедняжки! Мы вернули им все вещи, кроме тех, конечно, которые уже продали; мы - люди честные, и чужое имущество для нас священно. Но кто вернет им, бедняжкам, сына?

Она просто, мимоходом говорила такие жестокие слова, я вдруг почувствовала, что кровь отливает у меня от сердца, я вся похолодела и стала белая, как мертвец. Собравшись с силами, я спросила ее:

– Разве с Микеле случилось что-нибудь?

А она так радостно, как будто сообщала нам добрые вести, ответила:

– А неужто вы не знаете? Его убили немцы.

Мы все еще стояли на поляне, и я вдруг почувствовала, что ноги у меня подкрашиваются: ведь Микеле был для меня как сын родной; я села на стул у двери и закрыла лицо руками. А Кончетта весело продолжала свой рассказ:

– Да, немцы его убили уже во время отступления. Они вроде бы взяли его с собой, чтобы он указал им дорогу. И вот, значит, они шли через горы, пока не попали в глухое место, там жила одна крестьянская семья, Микеле не знал дальше дороги, вот немцы и спросили у крестьян, где враг. Они, конечно, хотели спросить, где англичане, потому что для них враги - англичане. А крестьяне, бедняжки, думали, что враг - это немец, все мы, итальянцы всегда считали немцев врагами, поэтому они и ответили, что враг убежал в сторону Фрозиноне. Как немцы услышали, что крестьяне зовут их врагами, рассердились - кому это понравится, чтобы его называли врагом,- и хотели убить крестьян. Тогда Микеле загородил собою крестьян и закричал: «Не стреляйте в них, они не виноваты!» Ну, его и убили вместе с другими. Всю семью убили тогда, известное дело, война, всех подряд убивают - мужчин, женщин, детей; Микеле лежал сверху, а грудь, что решето, вся в пулях, которыми стреляли в него, когда он заступился за крестьян. Мы узнали об этом, потому что одна девочка спряталась на сеновале, а потом пришла в долину и рассказала все. Неужто вы этого не знали? Весь Фонди только и говорит об этом. Известное дело: война - это война.

Значит, Микеле умер. Я сидела неподвижно, закрыв лицо руками, и вдруг почувствовала, что пальцы у меня стали совсем мокрыми от слез, я глубоко вздохнула и начала приглушенно рыдать. Мне казалось, что я плачу обо всех: о Микеле, которого любила, как сына, о Розетте, потому что, может, было бы лучше, если бы и она умерла, как Микеле, о самой себе, потому что рухнули все надежды, которыми я жила целый год. Я слышала, как Кончетта говорила мне:

– Плачь, плачь, легче станет. Я тоже плакала, когда моим сыновьям пришлось бежать в горы, уж столько плакала, и мне становилось легче. Плачь, плачь, значит, у тебя доброе сердце, и ты правильно делаешь, что плачешь, потому что Микеле, бедняжка, был настоящим святым, а потом он был такой образованный, что если бы не умер, то обязательно стал бы министром. Это все война, на этой войне все потеряли что-нибудь. Но Фесты потеряли больше всех. У кого пропали вещи, тот может их снова нажить, но сына не наживешь, нет, не наживешь. Плачь, плачь, это тебя успокоит.

Я долго еще плакала, а вокруг меня на поляне люди говорили о своих делах. Когда я наконец подняла голову, то увидела, что Кончетта, Винченцо и Клориндо в конце поляны спорят о какой-то муке, а Розетта на другом конце стоит неподвижно и ждет, когда я кончу плакать. Я посмотрела на нее, и опять меня жуть взяла: лицо у нее было такое спокойное, а глаза совсем сухие, как будто ей было все равно или как будто она никогда раньше и знать не знала никакого Микеле. Я подумала, что с Розеттой случилось то же самое, как бывает, знаете, когда обожжешься сильно и на месте ожога образуется мозоль, и потом уже можно класть руку на горящие угли - и ничего не чувствуешь. Когда я увидела сухие глаза и спокойное лицо Розетты, еще пуще загоревала я о Микеле, потому что Микеле любил Розетту и один мог повлиять на нее, но он умер, и больше ничего нельзя сделать. Скажу правду, поведение Розетты, когда она узнала о смерти Микеле, огорчило меня чуть ли не больше самого известия о его смерти. Кончетта была права: мы жили в военное время и сами стали частью этой войны и вели себя так, как будто война, а не мир была нормальным состоянием для людей.

Наконец я поднялась со стула, и Клориндо сказал:

– Теперь пойдем посмотрим, как вы устроитесь здесь.

Мы пошли вслед за Кончеттой к нашему старому сеновалу. Но вместо сена в сеновале теперь стояли три кровати с матрацами и одеялами. И Кончетта сказала:

– Эти кровати принадлежат хозяину гостиницы в Фонди; бедняжке не повезло, у него все растащили, в гостинице пусто, хоть шаром покати, даже ночные горшки - и те украли. А мы на этих кроватях немного заработали зимой. Беженцев приходило много, и все такие ободранные, бедняжки, как цыгане, а нам они платили с койки за ночь, и мы скопили немного денег. А хозяев гостиницы больше здесь нет, убежали куда-то: кто говорит, что в Рим, а кто - что в Неаполь. Когда они вернутся, мы, конечно, вернем им кровати, мы - люди честные, ну а пока мы на этих кроватях заработаем немного деньжонок, конечно, совсем немного. Да, война - это война.

Тут Клориндо прервал ее:

– С этих двух синьор ты ничего не будешь брать, слышишь, Кончетта?

А она:

– Ну, конечно, зачем мне с них брать? Мы ведь все одна семья.

Клориндо добавил:

– Столоваться они тоже будут у тебя, потом я с тобой рассчитаюсь.

А она:

– Конечно, они будут есть вместе с нами, еда у нас, правда, простая, деревенская, но уж не взыщите, известно, какая она, деревенская еда.

Наконец они все ушли, я закрыла дверь сарая, стало почти совсем темно, я присела на кровать рядом с Розеттой.

Сперва мы обе молчали, а потом я ей сказала, прямо с каким-то ожесточением:

– Что с тобой, можно узнать, что с тобой? Тебе не жалко Микеле, не жалко? А ведь ты его любила.

Я не могла видеть ее лица, потому что она наклонила голову, да и было темно в сарае, но я услышала ее ответ:

– Конечно, жалко.

– Но ты говоришь это таким тоном!..

– А как я должна это говорить?

– Что с тобой, Розетта, скажи мне? Почему ты не пролила ни одной слезинки по этому несчастному: ведь он умер, защищая бедных людей, как мы с тобой, умер, как настоящий святой?

Она ничего не ответила. Мною опять овладело отчаяние, и я стала трясти ее за руку, повторяя:

– Что с тобой? Ну, что с тобой?

Она освободила руку из моих пальцев и сказала медленно и спокойно:

– Оставь меня, мама.

Я замолчала и сидела неподвижно, уставившись перед собой в темноту. Розетта поднялась с кровати, перешла на другую кровать и легла, повернувшись ко мне спиной. Я тоже легла и скоро заснула.

Я проснулась, когда на дворе была уже ночь, и заметила, что другая кровать пуста: Розетта куда-то ушла. Некоторое время я еще лежала неподвижно на спине: у меня не было сил, чтобы встать и взяться за что-нибудь. Сквозь стенку сарая до меня донесся голос Кончетты, она разговаривала с кем-то на лужайке перед домом; я собралась с силами, встала и вышла из сарая. На лужайке перед дверью дома Кончетта накрывала на стол, ее муж был тут же, но ни Розетты, ни Клориндо не было видно. Я подошла к Кончетте и спросила:

– Где Розетта? Ты не видела ее? Кончетта ответила:

– Я думала, что ты знаешь: она уехала с Клориндо.

– То есть как это уехала?

– Клориндо уехал на грузовике - повез несколько беженцев в Ленолу. А Розетту взял с собой, чтобы возвращаться не одному. Наверно, они вернутся завтра во второй половине дня.

Я была поражена в самое сердце: никогда раньше Розетта не сделала бы ничего такого. Как она могла уехать, не сказав мне ни слова, не предупредив меня, да еще с таким типом, как Клориндо? Не веря своим ушам, я спросила: