Чтение онлайн

– А что будет со второй?

– С кем?

– Со второй Шарлоттой. Что вы с нею сделали?

– Ах, с этой! Ее, бедняжку, пришлось сжечь. Она разложилась.

Они подошли к западным дверям церкви. Входить через южный трансепт теперь стало небезопасно. Жан-Батист спрашивает доктора, не хочет ли тот взять себе что-нибудь из церковного имущества.

– Раз уж вы задали этот вопрос, – отвечает Гильотен, – то в одной из капелл есть парочка небольших картин. Знаете, такие обычные картины. Подернутые дымкой пейзажи с чем-то ненавязчиво религиозным вдалеке. Если их почистить, думаю, они будут хорошо выглядеть на стене моего кабинета. Вы, насколько я понимаю, не против?

– Пожалуйста, возьмите. Иначе их поглотит огонь.

– Огонь! Мой любезный инженер, в вас есть что-то от гунна. Подумать только, сжигать искусство!

В церкви они идут друг за другом. Солнце уже поднялось за линию крыши, а там, где крыши больше нет, свет падает под углом на противоположную стену, выхватывает с ненужной четкостью канелюры колонны, скошенный край арки, каменное лицо, глядящее выпученными глазами на некое чудо, творящееся перед ним. Рабочие и подмастерья Саньяка продолжают свой птичий гомон. Какой-то предмет, промелькнув сквозь свет, падает в скопившуюся внизу тень, с жутким грохотом ударившись о груду сваленных на пол скамеек.

Северный неф все еще скрыт сводами и темен, как старые бревна. Подойдя ближе, они видят Армана и двух шахтеров, Слаббарта и Блока. Все трое, склонившись над органом, копаются в механизме. Арман выпрямляется и смотрит на Жан-Батиста. По его щекам текут слезы.

– Этот гадкий провинциал, – говорит он доктору, и его палец, нацеленный в камзол инженера, не достает до него лишь на ширину монеты, – заставляет меня ломать мой собственный инструмент.

– О, месье, – ласково отзывается Гильотен, – месье, месье! Я уже обозвал его гунном. Но уверен, он найдет для вас что-нибудь хорошее. В качестве компенсации.

– Чем это вы заняты? – спрашивает Жан-Батист.

– Вынимаем мануалы. Если у меня останутся мануалы, я смогу репетировать.

– Регистры тебе тоже понадобятся?

– А ты разве можешь их извлечь?

– Конечно, – говорит Жан-Батист, дотрагиваясь до круглого набалдашника ближайшего регистра. Он уже выучил их названия, во всяком случае, некоторые из них: крумгорн, труба, небесный голос, регаль. – Моя воля, я сохранил бы их все.

– И что бы ты с ними делал? – спрашивает Арман, чей приступ горя, кажется, пошел на убыль. – Орган отжил свое. И свое отыграл. Пусть гибнет вместе с церковью.

– Тогда приходи сегодня вечером ко мне и поиграй нам, – приглашает Жан-Батист. – Приводи с собой Лизу. Возможно, мы уговорим и Жанну с дедом нас навестить. Вам, доктор, мы тоже будем рады.

– Небольшой концерт? – спрашивает Арман.

– Если захотим. Уверен, Моннары будут не против.

– Моннары? – переспрашивает Арман, отдавая инженеру свою стамеску. – Нет, они уж точно будут не против. Моннары никогда не станут тебе перечить, не так ли? Между прочим, ты не думаешь, что, может, уже пора оставить их в покое? Ты и так достаточно их наказал. Послушайся Элоизу.

Полчаса в пыльной прохладе северного нефа Жан-Батист работает со Слаббартом – вывинчивает мануалы, потом принимается за обшивку вокруг регистров. Горняк умело обращается с инструментами, с ним вместе приятно работать. Но как только становится ясно, что Слаббарт вполне может закончить дело сам, Жан-Батист идет вдоль стен к западным дверям и вновь выходит наружу. Впереди, над склепами галерей, солнце заливает задние стены домов на Рю-де-ля-Ленжери, и каждое окно в них слепит ему глаза отраженным светом. Неужели он и впрямь наказывает Моннаров? Наказывает за то, что у них сумасшедшая дочь? Ему ни разу не приходило в голову посмотреть на это под таким углом зрения. Наоборот, его поведение с хозяевами – а он относится к ним с подчеркнутой вежливостью, рассчитывает, что Зигетта будет без конца сидеть в ссылке, делает в доме все, что ему заблагорассудится, поселяет к себе Элоизу, – представлялось ему абсолютно разумным. Справедливым и разумным. Однако теперь он вдруг понимает, что ведет себя по отношению к ним примерно так же, как Лафосс ведет себя по отношению к нему, и так же, как министр ведет себя по отношению к Лафоссу. Он ни во что их не ставит. Унижает.

С крыши все так же доносятся гиканье и улюлюканье. Инженер выходит из церковной тени, прищурившись, глядит на леса и решает, что надо туда залезть и поговорить с Саньяком. Нет, сначала он поставит людей складывать кости для завтрашней отправки. После этого они смогут взяться за слом железных решеток, закрывающих склепы вверху галерей. Он уже обследовал б'oльшую часть и заметил (сидя на приставной лестнице), как выветрился камень у прутьев и как проржавели сами прутья. Выдрать прутья – и кости можно просто выгрести из склепов. Задача куда менее сложная, чем носить останки в руках по узким черным ступеням к арочным проходам. Выгрести их на широкую просмоленную парусину, связать и подтащить ко входу. Пригодился бы осел. А два осла – еще лучше. Станет ли Луи Горацио Буайе-Дюбуассон заниматься приобретением столь низменных существ? Трудно поверить, что откажется.

Жан-Батист собирает вокруг себя людей. Рабочие подходят неторопливым, спокойным шагом – закатанные рукава, расстегнутые воротники. Загорелые шеи, загорелые руки. Сейчас они больше похожи на фермеров, чем на шахтеров. Инженер начинает – как всегда, на исковерканной смеси французского и фламандского – делать распоряжения, объяснять, что он думает о верхних склепах и решетках. Краем глаза он видит, как с рынка возвращается Элоиза с двумя большими соломенными корзинами в руках. Один из шахтеров, Элей Винтер, спешит ей помочь.

– Наш ужин, – говорит инженер.

Он улыбается рабочим, затем оглядывается на церковь. За неугомонными криками вдруг следует странная тишина. Никто больше не стучит молотком, никто не пилит. Рабочие на крыше – те, кого видно с земли, – кажется, просто стоят и смотрят вниз, в нутро церкви. Рабочий день заканчивается. Со своей извечной прелестью на землю падает свет. Шахтеры первые понимают, что что-то случилось. Их многому научили шахты Валансьена. Это несчастье, которое ощущаешь как легкую вибрацию под сапогами, как внезапно наступившую тишину. Они бегут мимо инженера, оттолкнув его, прямиком к церкви. После секундного замешательства и он торопится следом.

– Что случилось? – кричит Элоиза. – Не входи туда, Жан!

– Подожди! – кричит он ей в ответ.

– Жан-Батист!

– Подожди!

Внутри церкви шахтеры уже сгрудились между двух колонн в северной стороне нефа. Жан-Батисту приходится с силой дернуть за руку одного рабочего, толкнуть в плечо другого и возвысить голос, чтобы пробить себе дорогу. На земле в середине образовавшегося круга лежит, распластавшись, человек, а рядом на камнях отпиленная балка. Вокруг его головы уже расплывается неровная лужица крови, хотя рану не сразу заметишь. Откуда льется кровь, изо рта? Или из раны на лице? Один горняк сидит на корточках рядом с лежащим. Жан-Батист встает на колени с другой стороны.