Четыре года
Шрифт:
На сцену вышел всеобщий любимец старший научный сотрудник Иванов, балагур, весельчак, отличный джазовый пианист, сочинитель и исполнитель остроумных частушек. Начинающие лаборанты запросто называли его Алешей, вероятно, даже не зная отчества. Алеша Иванов был бессменным конферансье в течение, по меньшей мере, десяти лет, с момента поступления в аспирантуру. Именно он отшлифовал и отполировал институтскую самодеятельность до нынешнего блеска.
Алеша открыл вечер, развеселил аудиторию забавным рассказом о незначительном конфликте местного значения, завершив его эквилибрирующим на грани анекдотом, который в другом исполнении мог бы показаться скабрезным Но в устах Алеши он прозвучал вполне, ну просто вполне терпимо. Даже супруга директора, такая правильная, болезненно реагировавшая на малейшее проявление фривольности, снисходительно сложила ладоши, искривив брезгливые тонкие губы подобием улыбки. Могла ли она терпеть пошлость, если ее предмет, марксизм-ленинизм, был воплощением рафинированной чистоты, а Маркс и Ленин, как известно, считались самыми высоконравственными мужчинами в истории человечества? Конечно, не могла.
Все шло наилучшим образом. Молодой профессор и его жена очень неплохо спели романс Глинки "Не искушай" под аккомпанемент виолончели, на которой играла младшая научная сотрудница из отдела певца-профессора. Аспирант, похожий на хищную птицу, высвистел алябьевского "Соловья". Классика сменилась удачными куплетами Алеши Иванова. Четверо самых увесистых мужчин в институте, если не считать заведующего отделом особых ядохимикатов, в газовых пачках и пуантах исполнили танец маленьких лебедей из балета Чайковского, доведя хохочущую аудиторию до слез. Новый заместитель директора по хозяйственной части поразил всех своим артистическим талантом. Он мастерски прочитал рассказ Чехова "Обыканный жених". Зал наградил его скандированными аплодисментами.
Все шло наилучшим образом.
И вдруг началось нечто невообразимое. Перед опущенным занавесом появилась секретарша директора, невысокая пухленькая двадцатилетняя блондинка в предельно смелом мини. При виде ее обнаженных бедер угасли улыбки на лицах жен, и зажегся нездоровый огонек в глазах значительной части мужского населения.
– Выступает хор Пончиков, – выдохнула она в микрофон своим низким волнующим голосом.
Аудитория ахнула.
На следующий день в кабинете директора в присутствии секретаря партийного комитета Алеша Иванов клятвенно бил себя кулаком в грудь, уверяя, что он не имел ни малейшего представления о готовившейся диверсии.
Директор и секретарь парткома потеряли голову от гнева и жажды мести. Но даже в таком состоянии они понимали, что Иванову нельзя не верить. Не идиот же он, чтобы привести собственную жену на это позорище. Боже мой! Но как такое могло произойти?
Поднялся занавес. На сцене, подсвеченные красными софитами и красными фонарями рампы, пятью живописными группами расположились тридцать два Пончика либо в таком же мини, как на директорской секретарше, либо еще откровеннее, в тонких трико, плотно обтягивавших их соблазнительные формы.
Заведующий отделом особых ядохимикатов, огромный, массивный, как сейф в кабинете директора, с немыслимой нижней челюстью и полуметровыми лапищами рук, поднялся, собираясь покинуть конференц-зал. Но его жена, почти не уступавшая мужу в габаритах, властным жестом возвратила глыбу в первоначальное состояние.
Еще тридцать один представитель лучшей части института неуютно заерзал в своих креслах, не представляя себе, что предпринять.
Само объявление "Хор Пончиков", не говоря уже о виде девиц, предвещало беду.
Секретарь партийного комитета направился к боковому выходу, из которого можно было попасть на сцену. Почти неслышимый, он неуверенно бормотал:
– Прекратите безобразие!
Говорили, что секретарь парткома пытался опустить занавес. Но кто-то предусмотрительно снял с блоков канаты. Занавес не опускался.
Возбужденный зал постепенно утих.
Под аккомпанемент аккордеона, на котором играла Пончик профессора Хохлова, группа девушек справа у авансцены запела, отчетливо произнося каждое слово:
Кто в НИИЯХУдобрений
Ответила группа, стоявшая слева:
Старшие научные
С книгой неразлучные,
И, конечно, зав.отделов
С телом в креслах одряхлелым,
И блюстители морали,
Что всегда на пьедестале.
Зал, за исключением упомянутых в частушке, расцвел улыбками. Упомянутые и их прозревшие или прозревающие супруги становились все более хмурыми.
Группа, стоявшая в центре, продолжила:
Для мыслительных процессов,
Для научного прогресса
Им нужны пистончики
С секретаршей – Пончиком.
В разных концах зала начали взрываться петарды смеха, весьма опасного в такой ситуации. Но попробуй, подави его.
– Прекратите хулиганство! – заорал секретарь партийного комитета, стоя в угрожающей позе у подножья сцены. Тут же из первого ряда поднялась его жена с пылающими лоснящимися щеками, ухватила секретаря за полу серого пиджака и усадила рядом с собой.
Пончик профессора Хохлова невозмутимо наигрывала мелодию, очень естественно заполняя возникшую паузу. В эту мелодию каким-то образом органично вписалось "Сейчас же заткнись!" Это буквально прорычала супруга партийного вождя. Тут же запел хор в полном составе:
Ну, а мы для благ науки
Здесь обречены на муки
Личного общения, – пропели две правые группы,
Личного общения, – повторили две левые,
Плотного общения, – вступила центральная,
Но без облачения, – дружно, с подъемом спел хор Пончиков в полном составе.
Удачно сменяя друг друга, девушки продолжали:
Пряча стыд, без облаченья,
Выносили униженья.
Если же разоблаченье
Угрожает пониженьем
Или даже увольненьем,
Что ж, мы тоже виноваты,
Что местами слабоваты.
Но ведь надо нам когда-то
Кончить прегрешения,
Попросить прощение
И во искупление
Облачить признанье это
Не в доносы, а в куплеты.
Пончики перестроились в сплошную дугу, из которой на два шага вперед выступила солистка, лаборантка старшего научного сотрудника из отдела фосфорорганических соединений: