Чтение онлайн

Старик морщится от гнилостно-соленого запаха, но выпивает до дна. Полупрозрачные комочки один за другим проваливаются вниз по иссохшему горлу, будто горошины биогеля в пищевой синтезатор. Рот невольно наполняется слюной, а запах из миски становится еще невыносимее. Посудина падает на камни с металлическим звоном и скатывается вниз. Ни один из детей не делает попытки ее поймать, зато к последнему камню, мокрому и влажно блестящему от содержимого своих собратьев, тянутся сразу несколько темных ладоней. Одна оказывается быстрее других, возносит беглеца над вскинутым лицом удачливого ребенка и сжимается.

Кр-р-рак!

Старик невольно отворачивает лицо в сторону. Лишь бы не увидеть их глаза. Шея отзывается глухой тянущей болью, которая волной прокатывается по спине и уютно гнездится где-то внутри. Надо размять, иначе ночью не уснуть. Рука почему-то не двигается и старик оставляет свои неловкие попытки дотянуться до спины. Сейчас не время. Дети ждут. Может, сегодня получится?

Старик не знает, что должно получиться, но искренне надеется на успех. Надежда — верная спутница, такая же старая, сломленная и уставшая, как и он сам. Забытая. Но других спутников у старика нет.

— С утра мы все просыпались и шли в душ. С потолка били струи воды, горячей, или даже холодной. Мы сами могли выбирать. Чистой, прозрачной воды. Мы брали в руку зубную щетку…

Голос старика под стать ему самому. Тихий, надтреснутый. Слова звучат неразборчиво, царапают горло и сливаются в невнятное бормотание. Нет ни пауз, ни интонаций, речь настолько тихая, что старик сам с трудом себя слышит.

Но дети внимательно слушают. У них отличный слух, родители позаботились об этом.

Слушают, но не слышат. Лишь одна пара темных глаз выглядит живее остальных. Слишком сильно дрожат веки. Но заметить это некому.

А старик продолжает говорить. Цепляет хвостики воспоминаний из памяти и неспешно их разматывает, перепрыгивает с одного на другое.

— …даже по потолку. Хотя и потолков там не было, разве что в кольце. Мы часто туда ходили, нельзя всегда быть в невесомости. Так нам говорили. Нам много чего там говорили. Где быть. Куда смотреть. Что делать. Мы слушали. И музыку. Нельзя было не слушать. Но мы иногда не слушали. Хотя надо было слушать...

Старик прерывается. Он в очередной раз загоняет себя в ловушку, не в силах вырваться из душных объятий очередного обрывка воспоминаний. Слушать, слушать, слушать. Им много что говорили. Что они долетят. Что процесс уже закончен. Что можно будет дышать. Что нужно готовиться. Что будет зелень и вода.

Они говорили, что корабль надежен. Путешествие безопасно.

Какой корабль? Старик не мог вспомнить. Пропасть впереди притягивала взгляд, переливалась внизу крапинками зеленого. Миска раньше тоже светилась, старик хотел найти другую. Зачем? И нашел ли? Сказал ли он все это вслух?

Дети слушают.

— У нас всегда был свет. Почти такой, как днем. Но ласковый, не такой яркий. От него не болели глаза, а кожа оставалась светлой и гладкой. Мы включали его и читали. Можно было читать без света, у нас было много книг.

Слова льются неспешно, почти без остановок. Горло старика давно пересохло и саднит, его голосом можно перетирать песок в мелкую пыль. Но он не останавливается. Быть может, это в последний раз. Что-то связанное с рукой. Старик не помнит. Мыслями он далеко-далеко, среди бесконечных россыпей звезд. Здесь красивые звезды. Яркие, как огоньки на панели безопасности. И переливаются похоже. Красным и оранжевым. Ими можно любоваться всю ночь.

Вот только почему взгляд все время возвращается к пропасти?

Старик продолжает говорить обо всем, старательно оттягивая концовку. Она всегда приходит внезапно, выныривает из памяти и непрошенной гостьей врывается в рассказ. Сколько старик не пытается ее избежать, как бы не гонит от себя намертво отпечатавшиеся в памяти картины — слова упорно находят путь наружу. А остановиться он не может. Или не пытается.

Но пока концовка не пришла, старик спешит. Спешит рассказать обо всем, поделиться с детьми тем немногим, что у него еще осталось.

Четвертый подходит совсем близко, жадно слушает, не сводя взгляда с изможденного лица старика.

Невесомость. Лампы. Связь. Еда. Вода. Космос. Книги. Вода. Дом.

Невесомость. Фильмы. Зеленое. Музыка. Терраморфирование.

Невесомость. Вода. Еда. Одежда. Полет. Путешествие. Планета. Гравитация.

Катастрофа.

— А потом лампы замигали красным. Нам сказали, что это не учения. Но послушали не все. А те, кто послушал — все равно не успели.

Концовка все-таки приходит. Старик пытается замолчать, но не может. Знакомые слова отдаются на сердце глухой болью.

— Вы знаете, что такое спасательная капсула? Маленькая рукотворная… пещера. Человек там едва поместится. Даже двигаться не выходит, ты можешь только лежать и смотреть на зеленые огни. И надеяться, что они не успеют стать красными. Вы помните, как я рассказывал вам про Землю и телепортационные установки? Капсула это почти то же самое. Ты заходишь внутрь, ложишься, а спустя короткую вечность падения оказываешься здесь.

Старик трет рукой грудь и горько заканчивает:

— Здесь не было ничего. И никогда уже не будет. Только эта проклятая тяжесть.

Старик замолкает, на его глазах блестят слезы.

Не дождавшись продолжения, дети молча начинают расходиться. Их лица пусты и ничего не выражают. Изредка, кто-то из них наклоняется и подбирает с земли камень, после чего идет дальше.

Кр-р-рак!

Перед стариком возникает требовательно протянутая рука. Тот вздыхает и вкладывает в ладонь исцарапанный плоский камень.

Глаза Четвертого темнеют бездонными провалами, жадно ощупывают взглядом символы. Насмотревшись, он разворачивается и тоже уходит.

Старик остается один.

Некоторое время он обессилено вглядывается в небо, но шея устает слишком быстро, вынуждая вновь смотреть на обрыв. Получилось?

Огонек так и не возвращается. Мертвый металл теперь действительно мертв, тянет плечо вниз, к этим проклятым камням. Быть может, утро и солнечный свет его оживят? Старик в это не верит, а места для пустых надежд в его голове давно не осталось. Разговор с детьми разогнал туман, приподнял завесу над утерянными воспоминаниями — но теперь беспросветная белесая муть вновь забирает свое.