Чтение онлайн

Мы пришли в город в середине дня. Здесь тоже ходили опухшие, голодные люди, но трупов видно не было. Принялись искать, где выменять золото на еду. Спросить было нельзя — сразу бы убили.

Наконец, нашли райсовет. У входа с винтовками наперевес скалились охранники. Помню, как один из них, заросший рыжеватой щетиной, с бельмом на глазу, увидел нас и дико захохотал, но отец и Ефимыч не обратили на его смех ни малейшего внимания. Оставив меня на улице, втолковав что-то охране, они зашли внутрь райсовета.

Их долго не было. Тогда я не мог характеризовать время, кроме как понятиями «долго» и «быстро». Я стоял, щипал себя за щёки, чтобы не упасть в обморок, и ждал. Как же я ждал!

Отец и Ефимыч вышли из райсовета с холщовым мешком и тяжёлыми, отстранёнными лицами. Я испугался, что им ничего не дали, но пригляделся и понял: они просто боятся показывать свою радость.

В душе они ликовали.

У них была еда.

Они попрощались с охранниками, и тот, что с бельмом, посмотрел на нас, словно не веря, что мы уходим от него целые и невредимые. Казалось, всё это время, что отец и Ефимыч были в райсовете, он мысленно представлял себе, как, выйдя, они падут перед ним на колени и будут, умоляя сжалиться, выпрашивать хоть немножечко еды. Безусловно, в своих мечтах он отказывал им. Подохнут, подохнут, думал он, но мы были обречены жить.

Добравшись до села, мы поделили продукты поровну. Мать распухла до такой степени, что не могла шевелить даже кончиками пальцев — просто лежала студнем на печи, испуская ужасную вонь. Её глаза закатились, остались только белки. Мы поняли, что она жива лишь по дыханию. Отец накормил сначала её, после меня и, наконец, поел сам. Так мы выжили.

Тогда в обмен на золото им дали два пуда зерна, два килограмма подпорченной рыбы, одну сайку хлеба, маленький кусочек сливочного масла. Для того времени мы были богачами. Мы были властелинами мира.

Такое великое, всеохватывающее счастье, как в тот миг, в жизни, за все свои восемьдесят лет, я испытал только ещё один раз: в Берлине, в мае 1945, когда кто-то крикнул: «Победа! Война закончилась!», оружие полетело на землю, и каждый, рыдая, не в силах вымолвить ни слова, бросился обнимать друг друга.

Я плакал. Весь я плакал. Как же я был счастлив тогда!

Эрнест Хемингуэй сказал: «Не жил тот, кто не испытал любви, войны и голода». И война, и голод, как и истинная любовь, суть человеческие страдания, но страдание, как одна из форм диалога человека с Богом есть причина осознания и освобождения. Освобождения от мишуры искусственно созданных, генетически модифицированных ценностей, созданных для превращения человека в свинью, не видящую неба.

Когда дед закончил свою историю, я рыдал, обнимая его коленки. Если бы мне разрешили, я достал бы выкинутую еду из мусорного ведра и съел бы её. И был бы счастлив.

Согласно статистике ООН, 57 % детей в возрасте до 12 лет подвергаются насилию со стороны своих близких.

Опять ревёт, вгрызаясь в мозг, будто червь в яблоко. Что за проклятый ребёнок!? Весь в отца. Пожалуйста, дай немного тишины.

Сколько же я вчера выпила? Сколько и с кем? Череда хмурых лиц. Будто уродливые маски. Остаются лишь прикосновения и головная боль.

Тянет свои ручонки. Говорят, что все дети прекрасны. Я так и не поняла, что может быть прекрасного в этом куске мяса.

Чушь! Это всё чёртов алкоголь. И орущий ублюдок тоже из-за него.

Если бы я не напилась тогда, всё было бы по-другому. Как же звали отца? Неважно. Помню огромное родимое пятно на его лобке и крик:

— Это не мой спиногрыз!

Мать сказала: «Рожай, я помогу». И где её помощь? Как будто я виновата в том, что он родился уродом. Чёртовы гены!

— Пожалуйста, заткнись!

Но он всё равно ревёт. Нет и года, а уже как сирена. Хочет жрать. Мне приходится кормить его грудью. Эта тварь не ест из бутылочки. Поэтому высасывает из меня все соки.

Херово после вчерашнего. Мне нельзя пить. Напиваясь, я забываю, что надо трахаться за деньги.

— Заткнись, тварь!

Вечером опять в кабак. Вновь волосатые лапы. Похотливые взгляды. Вонючие члены. Устала. Выпить. Потанцевать. Отдохнуть.

Я уйду. Только где чёртова косметичка? Не реви, сука!

Беру спиногрыза на руки. Он морщится от моего перегара.

— Я твоя мать! И другой у тебя не будет! Поэтому заткнись, гадина!

Его рёв невыносим. Кажется, внутри меня взрываются бомбы. Я швыряю ребёнка в кроватку. Из-за него меня выгнали из дома. Из-за него я стала блядовать. Из-за него мне так херово сейчас.

На полу — подушка. Хватаю её, прижимаю к себе. Ублюдок ревёт. Хочет жрать. Сейчас, сейчас всё кончится.

Подушка на его лице. Рев пробивается даже через неё. Я нажимаю сильнее. Ещё сильнее. Слышу, как наступает тишина.

Господи, как хорошо!

Осматриваю свой живот — всё больше. Надо пить меньше пива и есть капусту. Говорят, это помогает. Сегодня начинаю бегать.

Надеваю кроссовки и выхожу во двор. Встречаю соседку с верхнего этажа. Она со своим сынишкой. Славный белобрысый карапуз. Люблю дарить ему сладости.

У меня мог бы быть такой же. Даже лучше.

Бегу вдоль дороги. Вспоминается карапуз соседки. Потом — мой сын. Его мама.

Мог ли я быть с ней? Мы были так молоды. Так бедны. Страх — моя первая эмоция от её беременности. Страх, что всё не будет как прежде. Я сказал, что это не мой ребёнок. И мы расстались.

Мы виделись с ней ещё раз. Сын родился два восемьсот.

Пробегаю дачный сектор. Дома похожи на катакомбы. Слышится собачий лай. Я бегу. Он становится громче. Совсем рядом. Неужели за мной увязались собачья свора?