Чтение онлайн

«На меня сыпались удар за ударом, но я не думал обороняться. Моя душа настолько перегорела в переживаниях за прошлое, что эти удары я ощущал так, как после знойного дня будто неожиданно пошел дождь, и я наслаждался этим дождем. Теперь с ними все кончено, будем набирать высоту».

– Вот это да! Это парень! – воскликнула вдруг Марина. – И это тебе урок! Да, да! Набирать высоту. И довольно тебе носиться со своими переживаниями!

Вместо ответа Антон продекламировал:

– Что это? Откуда? – спросила Марина. – Послушай, в самом деле, Антон, довольно! Ты все искупил, и на все нужно ставить точку. Нужно набирать высоту. Бери себя в руки и поднимай голову, вступай в комсомол и становись в общие ряды.

– Какой комсомол? Кто меня туда примет? – почти испугался Антон.

– А почему? Что у вас, в комсомоле, ребята такие формалисты?

– Ну, что ты? Ребята хорошие… Мне Валька Печенегов уже предлагал.

– Так что же ты? Сам не хочешь?

– Как так не хочу? А только…

– Опять «только»? Брось прибедняться, Антон! Слышишь, Антон? Я тебя любить такого не буду.

Антон понимает, окончательно понимает, какое для него счастье – Марина.

Так прошла зима, весна и наступило лето. Москва готовилась к приему гостей. Со всех концов земли должна была съехаться в столицу молодежь, вестники мира и дружбы, на шестой, Московский фестиваль. К этому готовились все: чистили и украшали город, готовили подарки, сувениры, каждый думал о том, как лучше, радушнее, теплее встретить гостей.

Мир и дружба!

Готовились и Марина и Антон: Марина записалась в хор молодых строителей, а Антон вступил в бригаду содействия милиции, чтобы в дни фестиваля следить за теми, кому вздумается нарушить порядок.

Но праздник праздником, а дело делом. Страна продолжала работать – косить, пахать, убирать хлеб, ковать, сверлить, выпускать машины и строить. А по планам, утвержденным в Кремле, где-то там, в глухой сибирской тайге или на дальневосточных сопках, а может быть, на берегу Енисея или в полярной тундре, на вечной мерзлоте, нужно было ставить новый город, или прокладывать железную дорогу, или сооружать электростанцию. И там нужны были люди, молодежь. Клич дошел до каждого завода, стройки и до каждого честного сердца, дошел и нашел там такой же честный и искренний отклик.

– Ты знаешь, Антон! У нас в комсомольской организации путевки есть – в Сибирь.

– В Сибирь?

– Да, в Сибирь. На стройку.

– Ну и как?

– А ты как?

– А я не знаю, у нас что-то молчат,

– Узнай.

Антон пошел в комитет комсомола.

– Путевок нет, на наш завод не дали, – сказали ему там.

– А если я хочу?

– Узнаем в райкоме. Зайди через денек-другой. Зашел через денек-другой.

– Нет путевок. Не дают.

– А если я хочу?

– Ну мало ли что хочешь. Нельзя.

Антон не может поймать взгляд девушки, которая с ним разговаривала, и вдруг все понимает…

– А к секретарю можно?

– Пройди. Антон идет к секретарю райкома.

– Я хочу на стройку. Почему мне говорят «нельзя»?

– Значит, нельзя! – отвечает секретарь.

– Потому что я судимый? Да?

Секретарь поднимает на него глаза.

– Ты пойми… Как тебя? Шелестов твоя фамилия? Пойми, что туда требуются самые проверенные и… надежные люди.

– А я ненадежный? – и голос Антона ломается.

– Я этого не говорю, но… Как комсомолец, ты совсем молодой, а к тому же… – Секретарь разводит руками. – Согласись, это же государственное дело. Мы в прошлом году послали таких вот, а потом нам же и попало по шапке. Они там чего-то натворили, а нам попало. Видишь? А работать везде можно, чего ты расстраиваешься?

Но Антон во что бы то ни стало хотел добиться своего.

– Они там за свою шапку боятся, а для меня это жизнь, дело чести! – говорил он Марине. – И не просто путевка, мне работа нужна, такая работа, чтобы во всю силу. Я прошел все факультеты жизни, и мне хочется сделать такое… Я не знаю!.. Ну, чего никто не сделает! Ты понимаешь! Ты одна понимаешь меня, Марина!

– И добивайся, Антон! Молодец! Ты иди! Ты вплоть до ЦК иди!

Антон ходил и добивался и действительно вплоть до ЦК комсомола дошел и добился.

Оставалось последнее препятствие – родители.

Разговора с ними Марина боялась больше всего. Но, очевидно, ее предыдущие бои сыграли свою роль, и теперь ей пришлось легче. Отца она обезоружила тем, что напомнила ему его же слова: «Кто хочет сам пожить, а кто – чтобы всем жилось хорошо и счастливо. В этом – все дело, основное различие». Георгий Николаевич прослезился, торжественно сказал:

– Я горжусь тобой, Мариночка!

А глядя на мужа, не очень спорила теперь и Екатерина Васильевна.

Зато решительно восстала против их отъезда Нина Павловна.

– Зачем! Ну куда тебя несет? – говорила она Антону. – Чем тебе плохо дома? Работа, квартира есть, уход есть, – что тебе еще нужно? А ты о матери думаешь? Я так настрадалась из-за тебя!

«Я так настрадалась из-за тебя…» На это он ничего не мог возразить. Это обезоруживало. Имел ли он, действительно, право уехать и бросить ее одну? Ведь у нее теперь никого нет!

Он высказал все это Марине, и она не могла не согласиться с ним: Нине Павловне, конечно, будет трудно. А ему? Антону?

Марина не может решить этого вопроса. Как быть? У Нины Павловны – правда. А разве у Антона не правда? У него и дома сейчас хорошо, и на заводе хорошо, но разве он может удовлетвориться простой, тихой жизнью?

Марина идет к Нине Павловне и говорит с ней по душам.

– Ты понимаешь, Марина, – возражает Нина Павловна, вытирая слезы, – ведь он – все, что осталось у меня в жизни. Все! Придет время, ты сама будешь матерью, и лучшей, конечно, матерью, чем я. И ты поймешь меня!