Черт
Шрифт:
– Почему это? – обиделась Алка.
– Нипочему. Мой – и все. Когда я разбогатею, я куплю его вместе с маяком.
– Со смотрителем, ты хочешь сказать?
– Нет. С маяком.
– Зачем тебе маяк без смотрителя?
– Ты права, – задумалась Света. – Но смотрителя мне не купить ни за какие деньги. Он не продается.
– Когда ты уехала, – сказала Алка, – я хотела посмотреть, где ты и с кем, но не смогла. Мне тебя загораживали. И я подумала, что человек, с которым ты сейчас, умеет ставить защиты. Вполне вероятно, что он
“пограничник”.
– Ты так думаешь? Нет, только не это. Тогда все это просто сон о другой жизни. Иллюзия.
– Я съезжу и все выясню, ладно? – попросила Алка.
– Ты опять взялась за старое, /Ятоже./ Как это раздражает, ты даже не представляешь!
– А раньше не раздражало…
– И раньше раздражало. Пойми, не бывает общей жизни, у каждого она все равно своя. В том же месте, с тем же мужчиной у тебя будет другое.
– И хочу другого.
– И розу он уже срезал…
Алка вместо ответа грустно улыбнулась.
– Очень красивая, но огромная. Такую даже не засушить.
– Я покрою ее воском, сфотографирую, и ты отвезешь ему снимок.
– Ура.
Вернувшись домой, Света занялась приборкой. Вещи без нее уже впали в уныние, но крепились, подражая хозяйке. Вещам лучше быть ободранными кошкой, разбитыми детьми, расшатанными или сожженными в буржуйке, чем брошенными. Иначе в них нет никакого смысла, да и в жизни людей, их создавших, тоже. Потому что вещь – это ты и есть. Один – восковая роза, другой – атомная бомба. Жил когда-то человек по фамилии
Оппенгеймер, он, прежде чем сделать бомбу для Хиросимы, назвал ее именем своей матери – так с ней сроднился. Ты и твоя вещь – одно и то же, и лучше всего это видно по одежде, ведь она повторяет твой силуэт, форму плеч и длину рук.
Копуша Раевская прособиралась на остров месяц и улетела, оставив
Марусю Свете. Едва дождавшись ее возвращения, Света приехала в аэропорт. Сидела в машине и курила, пуская дым кольцами, а Маруся кашляла. Свету все еще преследовал Станко, слишком хорошо она помнила цвет его губ и теплый запах изо рта. И эту чудовищную розу, которую никогда не вырастишь здесь…
Наконец появилась сияющая Раевская с цветком в руке. Света, не выдержав, расхохоталась.
– Что, добилась своего, /Ятоже?/
//
– Не называй меня так. Я все выяснила. Приедем домой, расскажу.
Света мчалась так, что ее оштрафовали. Но змея Раевская вначале кормила Марусю, потом укладывала ее спать и лишь к вечеру соизволила приняться за рассказ.
Вначале про розу, объявила она. Первую розу Станко выводил восемь лет и срезал ее для Светы. Когда первая получилась, он посадил вторую, а потом и третью. Вторую он отдал Алке. Но ни показывать цветы, ни дарить он не собирался, пришлось уламывать. Говорил, что никогда не дарит цветов, а насчет Светиной розы загадочно улыбался.
Он не “пограничник”, заявила Алка. Просто непрозрачный, и если он рядом, ничего не увидишь. Апартаменты внутри маяка на двенадцать человек, но он берет не больше шести, потому что иначе нарушается баланс счастья. На острове должно жить семеро, и деньги тут ни при чем. Нужно время, чтобы хорошо приготовить еду, высушить снасти, полить оливы, вымыть дом, посуду и катер. Должны оставаться силы быть счастливым. Счастье ощущается как густой сладковатый туман с запахом душистого табака, оно окружает его плотным кольцом.
Станко был таким не всегда, а стал после войны. Война в нем еще не умерла, временами он сходит с ума от взрывов, прикидывает, сколько лет проживет с одним легким, но никому об этом не рассказывает, даже жене и детям. Особенно детям, потому что если рассказывать младшим, то ты продлеваешь войну, а если забыть, то она умрет сама собой…
– Ты с ним спала? – перебила Света.
– Нет, конечно. – Алка посмотрела недоуменно.
– Смотри у меня, /Ятоже./ Не вздумай снова залезть в мою постель…
– Он мне даже не нравился! – возмутилась Алка. – Он мачо.
– Мачо? – изумилась Света. – Который облизывает одно ухо десять минут?
– Какой там! Такие швыряют поперек кровати…
– Мы вообще об одном человеке говорим? – удивилась Света.
– Черт, о нет, прости, господи, я этого не произносила! Я тебя не звала! Света, боже мой, что делать?
– Ты спятила, Раевская? Что ты прыгаешь, как кошка? – недоумевала Света.
– Помнишь черта, который исцарапал мебель? – Обе поглядели на шкаф.
– Я тогда с ним не справилась. То есть справилась, но не совсем… Он отстал от тебя, но ко мне прицепился, и я завезла его на остров.
Света не выдержала и нервно закурила.
– Испортила остров?
– Нет, он вернулся со мной… Но пока были там, понаделал дел. Катер едва не потопил, порвал сети. Станко это не понравилось.
– Давай без чертей, – предложила Света. – Представь, что ты не нравишься мужчине, его это напрягает, все валится из рук. Веселов тебя любит, а Станко – нет. Можешь смириться с этой мыслью?
– Легко. Да только все не так. Ладно, спорить не о чем, я спать ложусь, – обиделась Алка.
– Ну и спи, балда, – возразила Света.
Вечером вернулся Веселов.
– Все колдуешь? Наколдовала бы лучше пару бутылок пива… Со Светкой ты это сделала? Сияет, как фонарь. Как новобрачная.
– Тебе жалко, что ли? – огрызнулась Алка.
– Мне – нет. Из Светки б хорошая бабушка вышла, не то что наши, с сиреневыми волосами… Ребенком вообще не занимаются…
Иногда Алке хотелось засветить любимому Веселову в глаз – он того заслуживал. Как кривое зеркало, отражал самые низкие ее помыслы и, ничего не подозревая, их озвучивал. Они прожили с Веселовым три года, им осталось пятнадцать. В сорок девять он умрет от рака прямой кишки и мучиться будет страшно. Света изведется, почернеет от горя и будет биться из последних сил, удерживая в этом мире любыми деньгами. После похорон они вдрызг рассорятся из-за веселовских картин, которые Света у нее отберет. А потом все вернется на круги своя, и Алка вместе с Марусей будут жить со Светой, потому что свою семью она так и не заведет. Пока видимая картина будущей жизни выглядела так, и в ней были вещи необратимые. Может быть, Алка, бросив все силы, отсрочит смерть мужа на год… Может быть, ей это удастся, но в конце ее ждет поражение… А все равно есть нечто, подвластное ее чарам.