Чтение онлайн

— Незнаемые вои. Окольчужены, дерзки, в шлемах да масках-бармицах.

— Вот как? — удивился князь. — Окольчужены, говоришь? Что за воины? Вижу, ты что-то знаешь. Говори!

Ильман Карась замялся:

— Не знаю, как и сказать, князь...

— Говори, как есть, да не темни!

— Слушаюсь, — Ильман оглянулся на дверь, придвинулся ближе, зашептал: — Мы с Мечиславом мыслим — то старшая дружина шалит от безделья. Отсюда и оружье, и уменье воинское, и превеликая дерзость. Всех обидели, не токмо Мечислава. И квасных, и лошадников. А те — людищи серьезнее некуда, враз голову оторвут. Знать, те, кто грабил, за собою великую заступу чуют.

— Старшая дружина? — переспросив, нахмурился князь. — Если так, у них сильный заступник — князь Хаскульд!

— Аскольд, — на славянский манер повторил Ильман. — Тако ж мы и мыслили, с Мечиславом.

— «Мыслили»! — не удержавшись, передразнил Дирмунд. — Пришла весть от Лейва.

— Неужто уже и острожек выстроил? Успел? — удивился Ильман. — Так теперь надоть...

— Теперь надоть позвать ко мне Харинтия Гуся, — с усмешкой перебил его князь. — Пусть придет сегодня. Да тайным ходом, чтобы никто не видел. Мефодия тоже тайно проведешь, только его пораньше... Впрочем... Нет!!! — В черных глазах друида вдруг вспыхнул огонь ярости и азарта. — Первым пусть придет Харинтий... Мефодий — опосля. Будет у меня с ним важная беседа... Что там вы сболтнули пропавшему Зевоте?

— Как и договаривались, что большой караван отправится скоро к древлянам.

— К древлянам. Думаешь, он вам поверил?

— А как же! Уж про радимичей ни в жисть не догадается...

— Не догадается? Ну, иди, Ильман, действуй. — Дирмунд лично прикрыл за ушедшим разбойником дверь, усевшись на лавку, ухмыльнулся: «Не догадается! Это если такой же дурень, как вы... Так пусть догадывается. А мы поостережемся! Заодно посмотрим — на том ли свете предатель Ярил или еще на этом. Всяко может быть. И если на этом...»

Тонкие губы Дирмунда побелели, так крепко он их сжал от ненависти и злобы.

Харинтий Гусь, широко известный в определенных кругах Киева работорговец и людокрад, вышел от князя Дирмунда в недоумении. Договаривались об одном, а тут вдруг речь пошла про другое. Ну, он князь, ему виднее. Только к чему все эти сложности, когда можно просто?

Харинтий поправил шапку из собольего меха — старый пройдоха любил себя побаловать и имел слабость к богатой одежке. И порты у него были из зеленого аксамита, и рубаха из светло-синего шелка, и кафтан — по варяжской моде — с пуговицами переливчатыми, а плащ — тонкой фризской шерсти, цвета вишневого, и золотом по всему полю птицы да рыбы диковинные вышиты. Что и говорить — богато! Кожаные башмаки-постолы и те серебром тисненные.

Выйдя через тайный ход, Харинтий отдышался и грузной походкой направился к ореховым зарослям, где ждал верный служка с конем. Толст был Харинтий, руки — как у иного нога, голова — как котел, круглая, бородка чернявая, тонкая, усики тоже линией изящной подстрижены, нос, правда, подвел — картошкой, щеки — про такие говорят, что из-за спины видны, волос на голове редкий, лысина проглядывает, ну да не беда — под шапкой не видно, а так — человек осанистый, идет — брюхо впереди колыхается. Однако ж, несмотря на одышку, силен был Харинтий изрядно, да и не глуп.

По батюшке — ромей, киевлянин — по матери. Так вот и сошлись в нем царьградская хитрость да славянский ум, смесь удалась на диво — мало кто мог с Харинтием в делах поспорить, тем более — тайных. Нюхом выгоду чуял, а промахнувшись, сам же над собой смеялся громко — га-га-га, — вот и прозвали Гусем.

С помощью слуги взгромоздясь в седло, Харинтий выехал на Подол — там, ближе к реке, стояла его усадьба. Велел слуге бежать вперед, пускай домочадцы готовятся к встрече. Ехал спокойненько, погруженный в раздумья.

А над Киевом, над Подолом, над Копыревым концом и детинцем, над дальней Щековицей и дальше, над Оболонью, плавился августовский теплый вечер, пахло свежесжатым житом, соломой и яблоками. На лугах, за Подолом, девки с парубками водили хороводы и, перекликаясь, пели песни.

Неспешно доехав до собственного двора, Харинтий Гусь бросил поводья челядину. Достав из-за пазухи увесистый мешочек, недоверчиво подкинул его на руке — в мешке приятно звякнуло.

— Ну и дела, — покачал головой торговец. — Надо же... Что ж, он князь, ему виднее. Эй, Якша! — Он перевел взгляд на челядина. — Беги в горницу, вели, чтоб подавали пиво с раками да лепешками аржаными. И побольше, побольше!

Церковный староста Мефодий — тоже выжига известный — был несколько удивлен, если не сказать больше, ласковым приемом, который оказал ему князь. Да, да — князь! Хоть и скрывал он свое положение, да у Мефодия глаз наметан, сразу признал молодшего князя Дирмунда.

Впрочем, долго князь с ним не разговаривал — зато серебра отвалил щедро. Да и, окромя серебра, людишками обещался помочь. Для охраны в пути-то к новой пустыни мало ль что приключиться может, места вокруг глухие. А ведь князь — язычник! И вот щедрою рукой жертвует на обитель. Уже, говорит, и послушники объявились, охочие ехать в дальний-то монастырь, откуда и прознали? Вроде бы ни с кем планами своими не делился Мефодий, окромя Никифора. Так, может, тот и разболтал? То худо... Впрочем, нет худа без добра — иначе б не было и послушников, а как без них обитель строить?

Придя домой, староста велел челядинам крепко запереть ворота и двери и высыпал на стол полученное серебришко. Пересчитал, разделил на две примерно равные кучки. Подпер кулаком голову, посидел этак, на серебро смотря, подумал. Потом отгреб из той кучи, что справа, горсть, присоединил к левой. Снова подумал. Еще отгреб — от правой кучки к левой. Затем вздохнул и аккуратно сгреб левую, большую, кучу в подол рубахи. Подошел к распахнутому сундуку, ссыпал монеты, закрыл крышку. Посидел на ней. Затем, накрыв рогожкой оставшиеся лежать на столе деньги, выглянул во двор, справился у служки, не приходил ли брат Никифор.

— Был, как же! — поклонился слуга. — Тебя, кормилец, ждал-пождал — не дождался. Обещался вечерком зайти. Может, и придет вскорости.

— Как придет, немедля ко мне! — распорядился Мефодий и нервно заходил по горнице из угла в угол. — Вот так князь! — изумленно приговаривал он. — Вот так Дир! А говорили — язычник.

Хельги проснулся рано — едва забрезжило. Челядин уже растапливал очаг. Чувство неосознанной тревоги почему-то не покидало ярла, хотя откуда оно взялось, он не мог бы сказать. Вроде и не снилось ничего такого, но...