Чтение онлайн

— Лучше бы ты пришел в другой раз.

Извини, — с пониманием развел я руками. — Я не знал, что именно сегодня ты так нажрешься.

Чая, — прошептал Тарасов. — Надо выпить много чая… Я тебя попрошу… Мне самому не под силу… Завари чай. Там, на кухне, в верхнем шкафу, и заварка, и чайник. Только покрепче. Чтоб как деготь…

Что за манера у человека — разговаривать так, словно перед ним безнадежный кретин. Неужели он надеется, что я оставлю его одного на несколько минут?

Я начал вскипать. То слабое чувство жалости, которое я испытывал к Тарасову только что, развеялось без следа. Я подошел к нему и подсунул к носу кулак с намотанной на него цепочкой.

— Откуда это у тебя?

Тарасов скривился и замотал головой.

— Ох, уйди! Я ничего не соображаю… Мне нужен чай!

Левой рукой, сжимающей кулон, бить было неудобно, но я не стерпел и двинул в напряженный живот.

Тарасов замолчал и в немой агонии опустился на колени. Потом сложился вдвое, коснувшись головой ковра. Новый приступ рвоты судорогой скрутил его тело.

— М-м-м! — мычал он, качая головой, как бычок над корытом. Я терпеливо ждал, когда боль отпустит его, но Тарасов слишком долго молился над гадким пятном на ковре, отплевывался, с шумом втягивая носом воздух. Он тянул время, трезвея и становясь все более опасным для меня.

Я схватил его за волосы, приподнял голову и приставил к узкому лбу «Макаров».

— Так вот, свинья, — сказал я, с отвращением глядя на липкое лицо. — Этот кулон, выплавленный в пятнадцатом веке из золота с символикой Генуэзской колонии, принадлежал моей подруге Анне, чью квартиру ты опечатал семнадцатого ноября. Я не знаю, в чем она виновата и что ты с ней сделал, но знаю, что этот кулон не должен лежать здесь, среди этого дешевого говна!

Тарасов прикрыл глаза. Его грудь все еще тяжело вздымалась и опускалась, как меха рудоплавильной печи.

— Ну да, конечно, — произнес он. — Ты с пистолетом, а я унижен и… стою перед тобой на коленях. Ты думаешь, что теперь можешь все. Зря. Твоя песня спета…

Я вскинул руку с пистолетом, с щелчком отвел затворную раму и вдавил ствол «Макарова» в обвислую щеку Тарасова так, что его лицо деформировалось.

— Неужели мое положение хуже, чем твое? — спросил я.

Тарасов подумал и ответил:

— Не намного. Могу доказать.

Я оттолкнул его от себя. Тарасов поднялся на ноги, отряхивая с брюк налипшую грязь, сел на кровать, стащил с себя пиджак, ослабил узел галстука и расстегнул верхнюю пуговицу рубашки.

— Ты, конечно, отчаянный человек, — сказал он, глядя на свои обрызганные ботинки. — Удивил меня. Признаюсь, удивил. Я не думал, что ты настолько…

Он не договорил, потянулся к прикроватной тумбочке, где стояла ополовиненная пластиковая бутылка «боржоми», сделал маленький глоток и замер, мысленно провожая воду в измученный желудок. Потом мельком глянул на часы и, приободрившись, тверже сказал:

— Я на твоем месте не стал бы так рисковать… Впрочем, это твое личное дело.

— Я могу тебя сейчас пристрелить, — сказал я. Тарасов снова отпил из бутылки и содрогнулся от икоты.

— Вряд ли. Вряд ли ты сделаешь это. Во-первых, разбудишь весь дом. У меня, на удивление, ушастые соседи. А во-вторых, тебе вряд ли удасться далеко уйти, если даже ты выстрелишь через подушку. Тебя обложили мои люди. Они давно идут по твоему следу.

— Смотри, — сказал я сквозь зубы, сам не зная, блефую или нет, и медленно поднял руку с пистолетом, направив ствол прямо в переносицу Тарасову.

Тот с завидным самообладанием смотрел на мой палец, давящий на спусковой крючок и, наконец, сказал:

— Ладно. Остановись. Чего ты хочешь?

Я не сразу опустил руку. Пистолет выжимал из болезненного лица Тарасова крупные капли пота. На моих глазах он покрывался мутной росой, как покрывается каплями жира тушка поросенка под паяльной лампой.

— Где Анна?

Тарасов пожал плечами и снова взглянул на часы. Он кого-то ждал.

— В одной из женских колоний Мордовии.

Я судорожно сглотнул. Мне нестерпимо захотелось пить, но я брезговал поднести ко рту бутылку, горлышко которой облизывал Тарасов.

— Точнее!

Не знаю, я не интересовался.

За что ты ее посадил?

Да не я, не я! — махнул рукой Тарасов. — Суд вынес ей приговор: три года в колонии общего режима за незаконное хранение огнестрельного оружия.

— Но у нее никогда не было оружия! — наивно воскликнул я.

Тарасов пожал плечами.

Милиция задержала с поличным. Есть свидетели. Все законно.

Понятно, — ответил я. — Это ты нарочно подстроил. Тебе нужно было ее золото. Тебе нужны были вот такие штучки! — Я поднес к глазам Тарасова кулон.

Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил тот. — Кулон жена купила в антикварном магазине.

А если эту версию проверит следствие? И выяснится, что нигде она его не покупала?

— Боюсь, что у тебя слишком мало времени на то, чтобы всем этим заниматься. Возьми телефон, вызови милицию!.. Не хочешь? Правильно! Не я к тебе, а ты ко мне ворвался в квартиру и угрожаешь оружием, на которое не имеешь права. Эта же милиция тебя и заберет. А оттуда, поверь мне, ты уже никогда не выйдешь.

Он снова начал захватывать инициативу. Я проваливался столь стремительно, что невольно кинул взгляд на лоджию, словно хотел убедиться, что путь к отступлению еще свободен. Тарасов перехватил мой взгляд, и по его губам пробежала усмешка. Это сорвало во мне все тормоза.

Я кинулся на него, с лета вцепился левой рукой в горло, повалил обессиленное алкоголем тело на кровать, накрыл голову подушкой, затем схватил его дергающуюся руку, вложил в нее «Макаров», без особых усилий согнул ее и подвел ствол оружия к его виску.