Чтение онлайн

А вдобавок еще женщины устроили забастовку!

Parbleu! [171] Шутить подобным манером в Париже опасно.

Сто лет назад аббат Пари ввел в моду отказ от наслаждений и умерщвление плоти, и неистовство святости постепенно распространилось настолько широко, что все красивые женщины и девушки, вместо того чтобы подыскивать себе милого, отправлялись на кладбище и занимались самобичеванием; женщины били себя палками и вскрикивали при этом: «Ах, как это приятно! Ах, как спасительно!»

В конце концов королю пришлось закрыть кладбища и запретить священные конвульсии, в ответ на что самоистязательницы сочинили следующую эпиграмму:

Но справиться с этой напастью оказалось не под силу ни королю, ни парламенту, а положила ей конец новая мода.

Благословен будь тот, кто изобрел шиньоны и подкинул дамским умам другую пищу, нежели стремление к возвышенному, иначе долго бы еще после падения кринолина среди красавиц всего света царила мода на аскетическое самобичевание.

Аббат Шамуэль посетил Эвелину.

О, в Париже никто не сочтет экстравагантным визит аббата к актрисе.

Господин аббат — старый друг дома: как мужа, так и жены.

Эвелина радушно встретила аббата и познакомила его с программой благотворительного концерта, который она собиралась устроить у себя в салоне.

Господин аббат выказал к программе большой интерес.

— Вот взгляните, — обиженно сказала Эвелина, — как уместен был бы здесь, между вокалом и виолончелью, фортепьянный дивертисмент этого сумасбродного Арпада, а он не желает выступать!

— Так Арпад в Париже?

— О да! Он только что сбежал от меня. Сумасшедший! Ведь я так просила его принять участие в моем концерте. И на фисгармонии он лучше других аккомпанировал бы мне Stabat Mater. Но он не послушался. Он просто не в своем уме. Еретиком заделался.

Священник долго смеялся над ее рассказом и, пока смеялся, кое-что надумал.

Эта женщина с заметным увлечением говорит о мальчишке Арпаде. Арпаду сейчас почти двадцать, да и Эвелине около девятнадцати.

Детям всегда нужно подбросить какую-нибудь забаву, чтобы подготовить их к серьезным и более трудным делам. Что, если Вальдемара подсластить Арпадом?

— Ну, а если я устрою, ваша милость, что Арпад Белении согласится играть на вашем концерте и аккомпанировать Stabat Mater на фисгармонии, какова будет награда?

— О нет, не согласится, я знаю Арпада. Он такой упрямец! Стоит только этому какаду забрать себе что-нибудь в голову! И потом, уж если я не справилась с ним!..

Эвелина была уверена в магической власти своих очей.

— Ну, а я берусь уговорить Арпада. Только что же я получу взамен? — настаивал священник.

— Но как вы думаете уговорить его? — спросила Эвелина. (Она по-прежнему уклонялась от вопроса о награде.) — Смотря по обстоятельствам. Например, предложу ему условие: если он согласится играть здесь, то будет играть и во дворце императрицы и тем самым обеспечит себе успех на весь сезон. Артисты ценят такие предложения. Кроме того, и некая толика денег…

— Ах, это я и сама ему предлагала. Пятьсот франков.

— Ну, если на молодого человека не оказали должного воздействия пятьсот франков, предложенные очаровательной женщиной, то, может быть, на старую даму повлияют сто золотых наполеондоров, посланные священником. Надобно договориться с матерью Арпада, и тогда, как решит почтенная дама, так и придется сделать сыну. Мне известны подобные отношения.

— О, до чего вы проницательны, господин аббат! Я бы своим умом не дошла до этого. Конечно же, не с этим молокососом следовало торговаться, а с его маменькой. Итак, вы берете эту задачу на себя! Ну, а если вы это сделаете, тогда просите меня о чем угодно!

Мадам пришла в столь прекрасное расположение духа, что была готова на все. И священник рискнул.

— Я попрошу у вашей милости всего лишь один пригласительный билет на благотворительный концерт.

— О, хоть десять! — радостно воскликнула Эвелина.

— Но в приглашении должно быть указано имя, и это имя впишете вы.

— Продиктуйте, кому написать приглашение! Эвелина, дрожа от внутреннего возбуждения, выдвинула ящик письменного стола и положила перед собой чистый бланк пригласительного билета.

— Ну? Назовите имя!

— Князь Вальдемар Зондерсгайн.

При этом имени Эвелина с силой вонзила перо в поверхность стола и стремительно вскочила.

— Нет!

Господин аббат расхохотался.

— Ах, как же вам к лицу гнев! Прошу вас, сломайте еще несколько перьев.

— Князю Зондерсгайну я не пошлю приглашения, — твердо повторила Эвелина, опускаясь на софу.

— Вы считаете, что он неприятный человек?

— Невыносимый.

— В вашем представлении мир должен состоять только из Арпадов Белени?

Эвелина вскочила и в ярости разорвала программу в клочки.

— Ну, и пусть этот Арпад сидит дома у маменькиной юбки! Не нужен мне ни он, и никто другой, и весь этот концерт не нужен. Кончено! Не желаю больше слышать об этом!

И Эвелина бросила в камин обрывки бумаги. Тогда священник поднялся с кресла и взял взволнованную даму за руку.

— Умерьте свой гнев, сударыня. Я пришел к вам по очень важному делу, в котором заинтересованы и вы, и ваш супруг, да и — не скрою — я сам. Все мы настолько заинтересованы в нем, что осмелюсь сказать: для нас это вопрос жизни, ибо если обстоятельства обернутся против нас, то ваш муж будет изгнан в Америку, я — в свой монастырь, а вы — уж и не знаю куда.

Женщина, пораженная, села.

— Начнем с вас. Вам следует знать, что, когда вы с такой непосредственностью вернули князю Тибальду дворец на улице Максимилиана, он депонировал на ваше имя бондаварские акции на миллион форинтов.

— Я об этом понятия не имею! — изумилась Эвелина.

— Ну, это только доказывает, что вы не дали себе труда поинтересоваться у господина Каульмана, из каких средств оплачивается этот пышный двор, этот роскошный выезд и несметное количество слуг, и зимний сад, и все прочее…