Чтение онлайн

Вдвоем они обошли холм, но от рассеявшейся стаи не осталось и следа.

Так они оказались за холмом, откуда была видна сторожка дорожного мастера. Там все еще кричал петух. Молодой петушок, который еще только учился петь, отвечал ему слабым голосом. Светало. Сороки затараторили на деревьях вдоль шоссе, стая ворон, ночевавшая в скалах по его другую сторону, шумно обсуждала какой-то важный вопрос.

Лис повел лисичку к пристройкам. Они перешли пустынное шоссе, обогнули сад и оказались на небольшой вырубке позади каменного дома. Туда выходила его северная стена, не имевшая окон. Только под крышей тускло поблескивало грязное оконце. Курятник находился рядом со свинарником, в котором тихо и нерешительно повизгивал проголодавшийся поросенок. К дому вела тропинка, заваленная золой, опавшими листьями и всяким хламом. Фокасинов выбрасывал сюда весь сор. У края тропинки стоял дровяной сарай, и возле него темнела большая куча хвороста.

Лис направился к курятнику. Лисичка — за ним. Мятая пожелтевшая газета испугала их, и они обошли ее стороной. Подойдя к курятнику, лис пополз. Лисичка последовала его примеру. Куриный дух вызвал в ее памяти птиц, которых мать притаскивала в нору под скалами, и ее короткий, словно обрубленный хвост беспокойно заходил по земле.

Курятник был сооружен из прутьев, местами сгнивших, и Фокасинов заделал дыры досками и ржавой жестью. Но одна заплата отстала. Лисичка сунулась туда мордочкой, и глаза ее впились в петуха: медно-красное оперение потрясло ее воображение. Петух закукарекал, и на лисичку пахнуло теплым куриным духом. Она попробовала ткнуться головой в жестяную заплату и пробраться внутрь, но жесть не поддавалась.

Тем временем лис был уже у дверей курятника. Лисичка видела, как он что-то там обнюхивает. Она подошла к нему и учуяла незнакомый запах, однако близость кур заставила ее забыть о всякой осторожности. Ей хотелось пролезть в дверь, однако дорогу загородил лис, и она не решалась идти вперед. Неожиданно лис вернулся к стене и ткнул мордой в одну из жестяных заплат. Куры закудахтали. Закричал петух. Перья и пыль заполнили курятник, через пробитую стену вылетели две курицы и петух. Лисичка прыгнула. Медно-красная птица была уже в ее лапах, когда вдруг что-то схватило ее и сильно ударило по шее. От удара она потеряла сознание, но скоро пришла в себя и услышала бешеный лай собаки, привязанной в задах дома, и оглушительное кудахтанье переполошившихся кур.

Лисичка попробовала освободиться от мертвой хватки капкана, напрягла все силы, чтобы вырваться из тисков железа. Из дома раздался крик Фокасинова:

— Держи, Перко! Держи! Ату его, ату!

Собака зашлась в заливистом лае, а Фокасинов все науськивал ее из дома, надевая штаны и пытаясь ногой нащупать под кроватью резиновые царвули, которые с вечера зашвырнул неизвестно куда. Наконец он нашел их, выскочил во двор в одной рубахе, схватил лопату, стоявшую у стены, и побежал к курятнику.

Увидев в капкане лису, он издал торжествующий вопль:

— Попалась, негодница! Вот я с тебя сейчас спущу шкуру!

Он поднял лопату, и лисичка увидела грозный блеск в его глазах. Но Фокасинов вгляделся своими заплывшими глазами в зверенка и медленно опустил лопату.

— Так, — сказал он, не сводя взгляда с лисички. — Видишь, какое дело! Это не ты, батенька, не ты! Ты молоденькая и черненькая, точно в угольной пыли вывалялась. Та другая, совсем другая. — И, обернувшись к переполошившимся курам, добавил властно: — Успокойся, куриный народ, враг ваш взят в плен!

Потом оперся на лопату приложил большой палец ко рту и задумался. Глаза сосредоточенно смотрели на издыхающего лисенка.

— Да-а, это не ты, — повторил он, не отнимая пальца ото рта. — Та рыжая и крупная. А твои-то глазки, кумушка, вот-вот погаснут, батенька.

Он отбросил лопату и скрылся в пристройке. Собака продолжала лаять, куры по-прежнему кудахтали на куче хвороста, на которую с перепугу взлетели.

Зверек и впрямь умирал. Он почти не дышал, язык вывалился, и в него вонзились зубы — верный признак смерти. Он ничего не чувствовал, и даже не шелохнулся, когда Фокасинов надевал ему на шею толстую и тяжелую цепь. Человек наступил на пружину капкана, навалился на нее всей своей тяжестью и освободил лисенка, который остался лежать распростертый у его ног.

— Ба, да ты и впрямь вроде отдал душу богу, — сказал он задумчиво. — Кто тебя просил приходить сюда? Верно мать привела учить красть кур. Пусть теперь отвечает, ее грех!

Он дотащил лисенка до кучи хвороста и привязал свободный конец цепи к стволу сливового дерева.

Было рано, и шоссе пустовало. Серая пелена застилала небо, скрывая восход солнца. День обещал быть пасмурным, но воздух был теплым, и от притихшей земли исходило тепло, накопившееся в жаркие летние дни. В такие рассветы, глядя на бескрайние безмолвные леса, слушая рев реки, Фокасинов становился рассеянным и печальным. Вернувшись в побеленную комнату сторожки, где царил страшный беспорядок, он долго чесал затылок, в голове мельтешили самые разные мысли и воспоминания. С похмелья болела голова, было не по себе. Ои почти позабыл про лисенка, вытащил воды из колодца и принялся не спеша, с наслаждением умываться, надеясь, что от этого ему станет легче. Он долго плескался и фыркал и наконец, приободрившись и немного повеселев, начал вытираться полотенцем сомнительной чистоты и мурлыкать себе под нос.

— Ну, народ, — весело сказал он, — доброе утро! — Это относилось к собаке, курам, поросенку и пестрому коту, который терся о его ноги, подняв трубой белый хвост.

Надев куртку и накрыв фуражкой свою кудрявую голову, Фокасинов вспомнил о лисенке и пошел на него взглянуть.

«Хоть шкуру сдеру, все денег стоит. Сколько цыплят сожрали у меня эти дьяволы!» — подумал он.

Но лисенка не было там, где он его оставил. Фокасинов увидел цепь, взгляд его пошел за ней, и, заглянув под хворост, он нашел своего пленника целым и невредимым. Лисенок смотрел на него из-под черных сучьев.

— Ох, душа твоя кошачья, воскрес! — обрадован но воскликнул дорожный мастер.

Но тут же Фокасинов задумался:

«На кой ляд ты мне сдался? Теперь еще и о тебе заботься. Чем я буду тебя кормить?»

Он сел на колоду, откуда можно было смотреть зверьку прямо в глаза, и так как пуще всего на свете любил поговорить и пофилософствовать, немедленно пустился в разглагольствования.

— Ну, — сказал он, — черненькая, что же мне с тобой делать? Глаза у тебя красивые. Хитрые, но симпатичные - Черненькая, черненькая… Чернушка! До чего же красивое имя я тебе придумал! Очень даже красивое.

Придется пощадить тебя. Какой-то разбойник из твоих родственничков унес у меня пятнадцать цыплят. И ты бы тоже не отказалась, попадись они тебе в лапы… А когда вырастешь, что я с тобой буду делать? Тогда придется тебя отпустить на свободу. И отпущу. Приручу вот тебя да еще отучу есть кур. Попробую облагородить твой характер. Убить тебя я уже не могу. Чернушка! Раз я тебя один раз пощадил, душа теперь не позволит убить. Так уж устроено человеческое сердце! — И, ударив себя в грудь, продолжал: — Чудеса, да и только! Почему я тебя не трахнул лопатой? А теперь вот не было печали, еще одна живая душа свалилась на мою голову. Вот где все вы у меня сидите! — закончил Фокасинов, сняв фуражку и показав на свою шею.