Черная суббота
Шрифт:
– Да нужен я им, – пробормотал Климанов, изумившись такой резкой перемене в тоне начальника.
– А вот тут ты не прав! Думаешь, здесь все эти бухгалтерши-менеджеры сплошь дочки олигархов? Черта с два! Они из таких же голодранцев, что и ты, просто им повезло на работу денежную устроиться. А еще посмотри: они же пашут с утра до вечера, никакой личной жизни! Где им мужика себе искать? На фирме-то почти все женатые! И еще заметь: в этих кругах наш брат по-другому мыслить начинает: у кого тачка круче или в каком отеле за границей отдыхал – в пяти- или трехзвездочном. А бабе, ей простой человеческой ласки хочется, нежности, понимания. Вот и не упускай момент: присмотри себе здесь какую-нибудь понеустроенней в личном плане, и чтобы на вид была не фотомодель, а то у красоток запросы больно большие!
Роговцев знал, что говорил – год назад он ушел от жены и сына к неказистой дочке чиновника из мэрии.
Змей оказался прав: большинство “моновских” девиц, с первого взгляда важные и неприступные, на самом деле оказались куда проще. После Светки, которая вскоре перевелась в подмосковный филиал компании, у Климанова “на фирме” случилась пара более или менее продолжительных романов. Правда, обе пассии были приезжими и намеревались захомутать охранника-москвича, дабы заполучить столичную прописку. С одной из них Палыч разошелся полюбовно, оставшись почти что друзьями, со второй же расставаться пришлось со скандалом и, в конце концов, идти на поклон к Роговцеву, который, дружески пожурив подопечного, уволил настырную девицу.
А потом появилась Кристина. Появилась, когда Климанов уже больше года ходил женатым и вот-вот должен был стать отцом…
5
Протяжные звуки мобильника заставили майора вздрогнуть. Мерцая экраном, аппарат выводил тему из “Крестного отца” – эта мелодия звучала, когда звонил лишь один человек.
– Здравия желаю, Александр Васильевич, – молодцевато отозвался Климанов: шеф любил подобное официально-уставное приветствие.
– Здравствуй, здравствуй, – сдержанно произнес Роговцев, и по его тону Палыч понял, что полковник не в духе и даже встревожен. – До тебя не дозвонишься, друг ситный. Телефон, что ли, отключал?
– Да. Я же давеча… Ну, в общем, не дома ночевал, – признался Климанов, мучительно соображая, для чего он мог понадобиться начальнику в выходной.– А что, случилось чего? Я же у вас вроде вчера отпросился пораньше.
– Отпросился, помню. Просто через минут пятнадцать, как ты ушел, тобою Дашкевич интересовался.
– Как?
– А вот так. Не знаю, зачем ты ему понадобился, он со мной не откровенничал. Но искал тебя и даже досадовал, что не застал. Может, расскажешь, что у вас с ним за дела?
– Да никаких, Василич… Сам в непонятках…
– Уж будь так добр, постарайся понять, что он от тебя хотел. Если где спалился, то помни: я про твои дела ни сном ни духом. В общем, помнишь наш уговор, – полковник на секунду замолчал, а потом устало добавил: – Вы что, угробить меня решили вконец? Мало мне вчера с Ермаченко геморроя было! Ладно, если чего вспомнишь, звони: я сегодня на работе до вечера.
“Черт, еще одна напасть!”
Климанов досадливо пристукнул кулаком по столу. Похоже, сегодня был не его день.
Подполковник Дашкевич из службы собственной безопасности был одним из кураторов их конторы, но его боялись больше других “особистов”11. Желчный, въедливый, с вечно тяжелым испепеляющим взором, он поневоле наводил страх одним своим видом. А уж как он прессовал сотрудников, попавшихся даже на самой незначительной мелочи, – об этом в их учреждении ходили легенды. Достаточно было вспомнить историю Валентиныча, замначальника соседнего отдела, которого с треском выгнали со службы с подачи Дашкевича.
Валентинычу, старому служаке из тех, кого называют рабочими лошадками, позвонил родственник, тянувший оперскую лямку в одном из сельских райотделов под Брянском, с просьбой “пробить” одного из своих “клиентов”. Дело было, в общем-то, обычное – выяснить, числятся ли за злодеем какие-нибудь грехи по милицейской линии, сколько раз привлекался, за что и как. Запросы идут долго, а тут двоюродный брат в Москве, да притом служит не где-нибудь, а в министерском информационном центре – грех не воспользоваться!
Ясное дело, замнач не усмотрел в просьбе родственника никакого криминала и по-быстрому навел справки на нужного человека. В тот момент, когда майор передавал по телефону брату данные, его и застукал Дашкевич. Конечно, у Валентиныча был шанс отвертеться, но он, со свойственной ему прямотой и простодушием, так и заявил: да, передавал коллеге информацию из базы. И в объяснительной то же самое написал.
Закончилось все увольнением майора. Уж как ни старались помочь ему и сослуживцы, и начальство – Дашкевич был неумолим. Особист сделал все, чтобы старого милиционера сгноили на корню: и руководству своего департамента докладную накатал, расписав все в самых черных красках, и даже в прокуратуру сообщил: хотел, видать, чтобы на проштрафившегося замначотдела вдобавок возбудили дело о разглашении. Посадить, конечно, Валентиныча не посадили, но на пенсию выперли в два счета.
“Зараза! И что теперь делать? – размышлял Климанов. – Да, нарушаю я, но ведь не бандюкам секретную инфу сливаю, а своим! Хотя Дашкевичу это по фигу, ему лишь бы заловить да наказать на полную катушку. Выпрет с работы, как пить дать. Даже если в полный отказ уйти, все равно не сейчас, так потом загнобит!”
Климанов выругался, потянулся за сигаретами, лежащими как раз рядом с “флешкой” с подметным письмом.
“Твою мать! Ну что за день такой сегодня: и донос, и Змей как колом по голове… Кстати, что он там про Ермаченко говорил?”
С Димой Ермаченко, тридцатидвухлетним капитаном с лицом человека, обиженного на весь мир, Палыч делил служебный кабинет. С первого дня Климанов окрестил своего соседа Паникой, поскольку тот ежечасно впадал в истерику по любому поводу. Когда надо было идти на совещание к руководству, Дима начинал причитать, что его там обязательно будут распекать и позорить перед всем народом. Если к ним в комнату заглядывал кто-то из начальства, то капитан решал, что его хотят подловить на каком-нибудь мелком нарушении распорядка. Даже обычное указание сверху исполнить простенькую справку на полстранички приводило его в полнейшее расстройство, и он заходился в стенаниях, что не успеет уйти с работы пораньше и его вновь будет пилить жена.