Черная скрипка
Шрифт:
22
В одно из ноябрьских воскресений, когда Венецию засыпал снег, Иоганн Карельски отправился в церковь Сан-Дзаккария, где отслушал вечерню. Когда же она закончилась, он, оставшись один в доме Божьем, опустился на колени и погрузился в молитву.
И тут он внезапно услышал, как зазвучал женский голос, исполняющий прекрасную хрупкую мелодию. Дрожь пробежала по его телу. То был какой-то неземной голос. Услышав его, Иоганн невольно подумал о Боге.
Он не знал, откуда доносится этот напев и к кому он обращается. Для него это оставалось тайной. Но в одном Иоганн был совершенно уверен: голос этот в точности был похож на голос незнакомки, которая в ночь после сражения при Монтенотте подкрепила его тело водой, а душу пением и тем самым спасла от неминуемой смерти. И эта мелодия, и этот тембр, которые так часто звучали в его снах, могли принадлежать только той прекрасной женщине. Это несомненно была она.
Иоганн потихоньку приходил в себя от ошеломления, а музыка заполнила церковь, заполнила его душу, завладела и умом его, и телом. Он столько раз надеялся, что это произойдет, хотя еще несколько секунд назад был уверен в неисполнимости своих надежд.
Голос этот звучал не только для Бога. Иоганн знал, что он звучит и для него. Он был твердо убежден в этом. То был голос из его оперы, но ведь и опера его создавалась ради этого голоса. Эта женщина, эта незнакомка была в определенной мере владычицей сна, что жил в нем. А он владел частью ее души. И это было бесспорно.
Потрясенный Иоганн не поднимался с колен, и по телу его пробегал трепет счастья и наслаждения. Он не осмеливался открыть глаз, боясь, что чары исчезнут и голос смолкнет. Ему так не хотелось, чтобы пение прекратилось. Надо немножко подождать, чуть-чуть подождать, чтобы что-то произошло, чтобы нечто сформировалось, возникло и выросло в нем. Это будет как нарождение. Как роды. Как боль. Как рождение на свет в муках и наслаждении некой части его души.
Но пение смолкло, и он открыл глаза. Медленно, нерешительно встал с колен и принялся искать взглядом незнакомку. Но никого не было. Даже признаков присутствия человека. Было только отсутствие музыки и молчание этого голоса.
Он был один. Один — с этим голосом в себе и вокруг себя.
И опять она ускользнула.
Близкий к помешательству, Иоганн бежал до самого дома Эразма.
23
Рассказывая скрипичному мастеру о голосе, что звучал в церкви, Иоганн обратил внимание, как заблестели у того глаза.
— Значит, и ты тоже встретил ее? Ты тоже наконец разрушил сон?
Наступило молчание. Иоганн не знал, что ответить.
— Ты знаешь, кто она? — продолжал задавать вопросы Эразм. — Знаешь, что это за голос?
Ответом опять было молчание.
— Очень я опасаюсь…
Их взгляды одновременно устремились к инструменту, висящему на стене.
— Сядь, Иоганн, мне нужно тебе кое-что рассказать.
Молодой человек сел, и пока Эразм наливал ему рюмку водки, его вдруг осенило, что старик-мастер счел, что настал момент открыть ему тайну черной скрипки.
II
24
По странной душевной наклонности, граничившей порою с безумием, я посвятил всего себя одной цели, и цель эта была — претворить музыку в жизнь. Я хотел, чтобы обо мне говорили: «Эразм, величайший скрипичный мастер всех времен». Я знал, что во мне есть толика гениальности.
Когда начиналась эта история, я был совсем еще юн. Жил я далеко от Венеции, в городе, который называется Кремона и который является тем местом, где впервые начали изготавливать скрипки. Именно там в начале шестнадцатого века и появилась скрипка. И там я научился искусству скрипичного мастера.
Мне было предназначено учиться на скрипичного мастера, но я мечтал о большем. О стократ более значительном, великом. Я хотел создать самую прекрасную скрипку на свете, идеальную скрипку, обладающую столь совершенным звучанием, что любой играющий на ней обращался бы ее звуками к небесам и говорил с Богом.
25
С детства я любил музыку и служил ей. И, служа музыке, я хотел служить Богу. Вовсе не из тщеславия, а убежденный, что я наделен неординарным талантом и небывалой волей, а также тем настроем души, который делает некоторых людей гениями или безумцами, что, как известно, в сущности, одно и то же.
Всю жизнь я посвятил одному — совершенствованию в своем искусстве. Я вставал по утрам, ел, пил, прогуливался, спал, — но все это я делал ради музыки. Небывалой музыки, которую я хотел заключить в мои скрипки.
Эта совершенная музыка, по сути дела, человеческий голос. Голос женщины. Женщины, которую я знал лучше, чем себя самого. Голос, который я знал лучше, чем собственный. Однако голос этот, к величайшему моему сожалению, я слышал только во сне.
26
Я знаю лишь один инструмент, звучание которого сродни человеческому голосу. Это скрипка. С того самого момента, когда я впервые ощутил вибрацию, которую порождает соприкосновение смычка с четырьмя струнами скрипки, моя страстная любовь к этому инструменту ни на йоту не уменьшилась. Скрипка — это голос.
Как-то отец исполнил при мне пиесу, взволновавшую меня до глубины души.
— Вот именно такое я и хотел бы делать, — сказал я ему, как только он отложил смычок.
— Ты хочешь стать скрипачом?
— Не только. Я хотел бы создавать скрипки, которые обращаются к человеческому сердцу. А еще — сделать самую прекрасную скрипку на свете.
Он как-то строго смотрел на меня, правда, строгость эта смягчена была интересом, который вызвали у него мои слова.
— Ты и впрямь хотел бы заниматься этим ремеслом?
— Да, — решительно ответил я.
— Что ж, прекрасно. Завтра пойдем поглядим, есть ли у тебя к нему способности.
На другой день он привел меня в мастерскую Франческо Страдивари, отец которого, прославленный Антонио Страдивари, недавно умер.