Черная линия
Шрифт:
— Это твоя вина. — Его голос потрескивал, как огонь, но, как и у бонзы, копоть не покрывала эмали зубов. — Ты не почистила вату!
Хадиджа в ужасе поднялась. Голос срывался.
— Там был песок. Песок в вате. Это твоя вина!
Хадиджа хотела оправдаться, но рот ей залепила горящая вата. Через треск пламени доносился свистящий голос: «Это твоя вина!» Она опять попыталась ответить, но ватный кляп обжигал и душил ее. Слова застряли в горле. «Это неправда… Я все сделала, как обычно… Я все почистила…»
Хадиджа вздрогнула и проснулась.
Ее подушка промокла от пота и слез.
В горле еще стоял запах гари, сознание было затуманенным. Она опустила руку и ощутила под пальцами прохладу плитки на полу. Это прикосновение вернуло ее в реальность. Она осторожно встала, чтобы не удариться головой о скошенный потолок своей мансарды. Комнатка была совсем крошечной — не более пяти квадратных метров. И слишком низкая для ее роста.
Она протерла глаза, пытаясь обрести ясность мысли. Дым рассеялся. Горящее жерло печи пропало. Сколько же лет ей еще предстоит переживать этот кошар? Сколько нее еще времени ей предстоит жить с этими абсурдными угрызениями совести?
Она бросила взгляд на будильник: три часа утра. Уснуть уже не удастся. Она легла, чувствуя, как к горлу подступает тошнота.
По мере того как прояснялось сознание, у нее крепла убежденность: она должна стать манекенщицей. Оторваться от своих дерьмовых корней. Уйти из этой комнаты для прислуги. Достичь настоящего успокоения. Если у нее будут деньги, если она займет другое положение в обществе, она сможет распрощаться со своим прошлым, вырваться из своих кошмаров.
Она улыбнулась в темноте.
Как это типично для бедняков: думать, будто деньги способны все стереть.
Она вернулась мыслями к своим последним кастингам. Одна неудача за другой. И тем не менее агентство убеждало ее, что она должна проявлять упорство. В ее внешности есть изюминка. Но почему же ее никогда не выбирали? Она снова услышала голос говнюка в нью-йоркской бейсболке, сказавшего ей: «Твой портфолио похож на каталог готового платья».
Надо сделать другие фотографии, более современные, в правильном стиле. Она говорила об этом с хозяином агентства, но тот отказывался оплачивать дополнительные снимки. Так что же?
Тошнота не отпускала, проникала в каждую клеточку тела, путала мысли.
Она приподнялась на локте и приняла решение. Она сама оплатит эти фотографии. Она вернется на работу в кафетерий казино в Кашане. И плевать, что там пахнет горелым жиром. И плевать на шефа, старого пердуна. И плевать, что всякая сволочь пялится на нее через витрину прилавка самообслуживания, словно она — одно из выставленных там блюд.
Она встала с кровати, сгибаясь под сводом потолка.
Прежде всего, очистить желудок.
А потом дождаться дня и вернуться на работу.
20
Марк не испытывал ни малейшего интереса к войне в Ираке.
С двадцатого марта американцы возобновили ракетный обстрел Багдада, но ему от этого не было ни жарко ни холодно. Укус комара в спину носорога. Единственное, что его занимало, — может ли конфликт каким-то образом сказаться на работе международной почты. Уже две недели он терпеливо ждал, теряясь в догадках, пытаясь представить маршрут письма Реверди, постоянно задаваясь вопросом о том, не грешит ли он излишним оптимизмом. Может быть, убийце вовсе не хочется отвечать Элизабет…
В ожидании Марк снова и снова изучал свое досье. И продолжал следить за развитием дела в Папане. Но дело, казалось, закрыли. Судя по всему, с начала военных действий уже никто в Малайзии не занимался проблемой Реверди. Каждое утро он заходил на сайты газет Куала-Лумпура, проверял сообщения агентств, звонил во французское посольство. С ним неизменно разговаривали как с сумасшедшим, перепутавшим место и время для обращения.
Он что, ничего не слышал о войне? Единственное, что ему наконец удалось узнать, это имя адвоката Жака Реверди: Джимми Вонг-Фат. Но он не получил ответа ни на один из посланных запросов.
Тем временем дела в «Сыщике» шли неважно. Продажи упали до невиданно низкого уровня, журналисты впали в спячку. На фоне этого оцепенения ритм жизни Марка определялся утренними прогулками на улицу Ипполит-Леба. Ален встречал его с улыбкой и каждый раз с новым анекдотом. Судя по всему, он догадался, что в этой истории крылось что-то неладное, что тут были замешаны какие-то личные интересы. Каждое утро Марк уходил с почты понурый, и вьетнамец уже начинал посматривать на него с сочувствием. Даже его шуточки стали более мягкими, более ободряющими.
До субботы, двадцать девятого марта.
В тот день он просунул под перегородку новое письмо.
Канара, 19 марта 2003 г.
Никто не может назвать меня мягкосердечным. Однако ваше новое письмо меня тронуло. Честное слово. Я почувствовал в нем искренний порыв, непосредственность, и это меня взволновало. Я отметил, что вы отказались от жалкого жаргона психологов и от всякой претенциозной высокопарности.
Этот новый тон мне понравился, поскольку в нем нет фальши.
Элизабет, если вы хотите установить со мной честные отношения, вы должны доказать мне, что вы действительно искренни. Только тогда я, может быть, смогу, в свою очередь, довериться вам. И писать вам как другу.
Если вы хотите что-то получить от меня, в первую очередь вы сами должны сообщить мне кое-что о себе. Сделать какие-то признания.
Я — глубоководный ныряльщик, апноист. Я не могу рассматривать отношения — даже по переписке, даже здесь, в этой тюрьме, — кроме как через призму глубины. В глубинах вашего существа я смогу прочесть правду о наших отношениях. Только проникнув под вашу плоть, я пойму, смогу ли я выслушать вас, приблизиться к вам.
Согласны ли вы исповедаться передо мной? Я жду вашего ответа. Наше будущее в ваших руках. Только вы определите природу нашего погружения.
До скорого.
Как и в первый раз, Марк словно оцепенел.
Но на сей раз природа его потрясения была иной. Он не мог поверить, что одержал такую победу. Он и не представлял себе, что возможен такой крутой поворот за такое короткое время. Уж не ловушка ли это? Но о какой ловушке может идти речь? И ради чего?
Нет. Перемена тона принесла свои плоды, вот и все. Хищник почуял искренность во втором письме. К этому добавились скука, одиночество, жестокость тюрьмы. В подобных условиях любой Реверди оказался бы восприимчивым к внешним искушениям.