Шрифт:
Вениамин Семенович Рудов
Черная Ганьча
Роман
Автор этой книги - бывший пограничник, в течение многих лет (1936-1962) нес службу на различных участках рубежей нашей Родины. Его книгу составили роман "Черная Ганьча": о буднях советских пограничников, о боевых делах солдат и офицеров, о крепкой солдатской дружбе и личной жизни командного состава; документальные повести "Последний зов" и "Вьюга" также посвящены славным пограничникам.
1
Как два изваяния застыли на просеке по ту сторону вспаханной полосы красавец-рогаль и безрогая оленуха, постояли, сторожко прислушиваясь, не веря окружавшей их тишине. И вдруг бросились в спасительный лес, откуда вышли минуту назад.
В чаще послышался треск сухого валежника.
Суров и предполагал, что тревога окажется ложной. Но выговаривать молодому солдату не стал.
– Ничего, Назарчук, - сказал, возвращая часовому бинокль.
– Ничего страшного. Лучше принять оленя за нарушителя, чем наоборот. Продолжайте службу.
Солдат благодарно улыбнулся в ответ.
Перед тем как спуститься вниз, где слышался зычный голос старшины Холода, Суров оглядел свое небольшое хозяйство. С вышки оно представлялось маленьким, забытым людьми хуторком, затерявшимся посреди огромного лесного массива. Стояли два домика с хозяйственными постройками, и сдавалось, что скоро их захлестнет зеленая прорва, в которой тонули и дорога, касательной к заставе перечертившая узенькую полоску проселка, и выщипанные просеки, и пепельная змейка реки в солнечных зайчиках.
Впервые со дня Вериного отъезда шевельнулось сомнение: может, права она? По-своему, конечно. Но рассуждать Сурову было некогда. Он заспешил, ловко сбегая по гремящей металлической лестнице, чувствуя, как перекладины вибрируют под ногами.
День был солнечным, но сильно парило. За насыпью разобранной леспромхозовской узкоколейки, густея и наливаясь, опять собирались темные облака.
В воздухе над спортгородком, с трех сторон окруженным ольховником, дрожало легкое марево - после вчерашнего ливня земля не успела просохнуть, и над этой отвоеванной у леса узкой полосой глинозема висела вязкая духота, как в заставской бане. Суров то и дело вытирал с лица и шеи испарину, но с окончанием занятий не торопился - близился инспекторский смотр.
Уже по третьему разу солдаты преодолевали полосу препятствий, умело и сноровисто, словно им были нипочем коварные лабиринты и отвесные стенки, широкие рвы и узенькие проломы, и гранаты метали точно по цели - в траншею, ни одной мимо. Старшина в родной стихии будто помолодел, ходил орлом, весело отдавая команды, подкрученные кверху усы стояли торчком. На глазах человек преобразился, не скажешь, что без года - полсотни. Еще молодому даст фору, даром что тяжеловат.
И все же наступила пора закругляться.
– Теперь наш с вами черед, Кондрат Степанович, - сказал Суров подошедшему старшине.
– Пошли, что ли?
Холод привычно вскинул к козырьку правую руку:
– Есть, товарищ капитан. Правда, оно...
– Тогда за мной, бегом!..
Не заметив дрогнувших под усами губ старшины, не обратив внимания на мелькнувший в глазах испуг, Суров взял с места бегом, легко одолел первое препятствие, второе, с ходу, красивым броском, перемахнул через третье, ящерицей прополз под низенькой "мышеловкой", ни разу не зацепившись за колючую проволоку.
Не пришло в голову оглянуться назад. Не видел, как трудно дается Холоду полоса. А между тем грузный пожилой человек выбивался из сил. Выдохся старый вояка, будто сто верст отмахал без привала. От воротника до пояса гимнастерка на нем потемнела от пота, и руки висели вдоль тела как плети.
На выходе из спортгородка пограничников накрыла темная туча - полил косой дождь, шумный, веселый, и закипела, пузырясь в мгновенно налившихся лужах, вода.
Выкроив полчаса, Суров забежал домой закончить уборку квартиры. Таз с водой стоял посреди столовой напротив открытого во двор окна, тряпка валялась на недомытом, в грязных потеках, крашенном охрой полу, сухая и покоробленная. Тряпку нагрело солнцем, и Суров, окунув ее в теплую воду, вспомнил привычку жены мыть полы теплой водой с мылом - чтобы ярче блестели.
С пятачка - места для курения, прозванного солдатами "брехаловкой", - в открытое окно тянуло табачным дымом, слышались возбужденные голоса - видно, солдаты о чем-то спорили, как часто между ними случалось, когда расходились во мнениях.
Много раз Суров собирался убрать из-под своих окон врытую в землю железную бочку и две деревянные скамьи на чугунных подножках, да все руки не доходили. Сейчас ему было не до "брехаловки" с ее спорщиками - воспоминание обострило в нем чувство тоски по сыну. Оно теперь часто в нем обострялось, стоило лишь войти в пустую квартиру, отданную во власть пауков - они на удивление быстро заволакивали углы паутиной.
Устоявшаяся тишина нежилых комнат, где каждый звук отдавался как в пустой бочке и каждый предмет напоминал об уехавшем Мишке, гнала Сурова вон - к людям, к работе, которой хватило бы на троих; он и ночевать сюда приходил только изредка, от случая к случаю.
На пятачке становилось не в меру шумно, громче всех звучал голос Шерстнева. Солдат по второму году службы, он любил поговорить и покрасоваться перед другими.
Суров невольно прислушался.
– Шагистика и муштра во все времена и эпохи убивала в человеке талант и живую мысль, - горячился Шерстнев.
– Что ты мне доказываешь, старший сержант! Недаром при царе самых талантливых ссылали не только на каторгу, но и в солдаты.
– Надо говорить: "Товарищ старший сержант", - спокойно поправил солдата инструктор розыскной собаки Колосков.
– Демагогию разводите.
– Пускай он скажет, кого ссылали в солдаты. Нехай скажет.
К своему удивлению, Суров узнал тонкий голос Бутенко, стеснительного паренька, исполнявшего обязанности повара.
– А хотя бы Шевченко.
– Брехня! Тарас Григорьевич стал еще лучше писать. Не в тот бок поворачиваешь, Шерстнев. Что-то не в ту сторону тянешь.
"Гляди-ка, как расхрабрился!
– одобрительно подумал Суров о поваре. Шерстнев сейчас даст ему сдачи".