Черкес
Шрифт:
– Теперь хочешь, так ходим вместе, - сказал черкес Чепурникову. Погоди! Хочешь у меня возок покупать - покупай.
Чепурников быстро согласился, видимо обрадованный новою проволочкою.
– Где он у тебя?
– В Качуге, записку тебэ даю. Знакомому человек...
– Дорого продаешь?
– Тридцать рубля. Кожаный верх. Пятьдесят стоит. Бери!
Торгуясь, черкес кидал жадные взгляды на чайник. Он ехал без остановок и здесь, быть может, рассчитывал отдохнуть и напиться чаю. С последними словами он быстро подошел к с голу, налил стакан из остывшего чайника и, повернувшись спиной ко мне и Пушных, жадно выпил холодный чай одним глотком, не спуская глаз с жандарма. Глаза Чепурникова сверкали, лицо было красно и потно. Он готов был кинулся на черкеса, но упустил удобное мгновение. Когда он рванулся к столу, черкес уже стоял в небрежной позе, с рукой у пояса.
– Давай, что ли, записку, - сказал Чепурников глухо, чтобы чем-нибудь объяснить свое порывистое движение.
Черкес вынул записную книжечку, набросал в ней несколько слов и вырвал листок: все это он сделал одною рукой, стоя у стола и не теряя из виду покупателя. Его брови были сдвинуты, сухое лицо побледнело. Видно было, что напряжение этих минут не проходит ему даром. Чепурников был взволнован еще сильнее.
– Бери!
– кинул черкес записку.
– Деньги отдашь в Качуге.
– Хорошо.
– Идем вместе!
Они вышли рядом, плечо к плечу. Черкес шел легко, как кошка, слегка приподымаясь на носках, стройный, гибкий и напряженный. Чепурников рядом с ним казался маленьким и неуклюжим, но во всей фигуре унтер-офицера виднелись упрямство и злая решимость.
Гаврилов, с расширенными зрачками и почти задыхающийся, кинулся к Пушных и начал его тормошить.
– Что ж вы сидите? Эх, вы! А еще унтер-офицер. Ступайте живее!
Пушных поднялся и покорно, вяло пошел из комнаты.
Я тоже накинул пальто, надел валенки и выбежал на крыльцо.
Метель стихла, но снег шел густо, и тройка лошадей у крыльца виднелась точно сквозь сетку. Ямщик только что взобрался на козлы. В открытой перекладной сидела какая-то темная фигура. Еще две фигуры подошли к повозке.
– Ну, прощай, друг. Езжай сам здоров!
– сказал черкес, и в голосе таежного коршуна послышалась насмешка.
– Прощай, - глухо отвечал Чепурников.
Я видел, как они подали друг другу руки.
– Прощай, но... прощай!
– повторил черкес, и, при вторичном прощании, в голосе пробилось уже беспокойство: унтер-офицер не выпускал его руки из своей.
– Играешь, что ли?.. Смотри, не надо!
– резко проронил черкес, и затем несколько сухих звуков на непонятном языке полетели в повозку.
В глубине крытого возка послышалось движение.
– Иг-раю, - еще глуше и с усилием ответил Чепурников, точно у него сдавило горло.
– Давай, послушай... поборемся... кто сильнее? право, ей-богу...
Я понимал настроение Чепурникова. Он не решался кинуться один на опасного противника, но и не в силах был глядеть равнодушно, как он сядет и уедет, увозя с собой все только что расцветшие надежды...
Началась возня... несколько коротких секунд... Чепурников упал на землю, а черкес вскочил в повозку.
– Пшо-о-ол!
– крикнул он дико и пронзительно. Испуганные лошади взяли с места, телега загрохотала по колеям и исчезла в снежном сумраке, только несколько раз еще донеслись до нас из темноты взвизгивания черкеса: пшо-о-ол, пшо-о-ол!.. Казалось, это были крики возбужденного, опьяневшего человека.
Мы кинулись к Чепурникову.
– Что с вами?
– спросил я у него.
– Ничего, ничего... Ка-ак он меня толкнул, дьявол, - сказал он, подымаясь, - и понять не могу!.. Ну и вы все... Не могли его сзади тогда... Эх!
Он говорил трудно, точно что-то сдавливало его горло.
Из ямщицкой выбегали ямщики, которых позвал Гаврилов, но было уже поздно: удаляющийся звон колокольчика слышался как-то тупо, приглушаемый густо падавшим снегом, только дикие взвизгивания черкеса прорезали еще несколько раз ночной воздух, точно резкие крики ночной птицы.
Эти звуки, полные дикого возбуждения, надолго остались у меня в памяти, и впоследствии не раз, когда я с стесненным сердцем смотрел на угрюмые приленские виды, на этот горизонт, охваченный горами, по крутым склонам которых теснятся леса, торчат скалы и туманы выползают из ущелий, - мне всегда казалось, что этот дикий крик хищника носится в воздухе над печальною и мрачною страной.
– Фью-ю-ю!
– свистнул Гаврилов и махнул рукой.
– Теперь катит-заливается - до Иркутского никто уж не остановит. А там...
– Да хоть и остановил бы, нам какой барыш!..
– Нет, не остановят. Никто и не знает. Кончен бал! Эх, господа, служба-а!
– прибавил он с глубокой укоризной, и его черные глаза долго не могли оторваться от снежной мглы, в которой вместе со звуками колокольчика утопали недавние его мечты о женитьбе и о спокойной жизни.
V
Повозка, проданная нам черкесом, несколько утешила Чепурникова. Это был превосходный возок, крытый кожей, просторный и даже со стеклянными дверцами... Черкес, продав его за тридцать рублей, заплатил нам дорогую цену за один стакан холодного чаю.
На следующую же ночь, выехав из Качуга, мы могли улечься довольно удобно втроем, а так как по Лене действительно установилась уже санная дорога, то мы не тряслись по ухабам и не особенно страдали от беспечного эгоизма Пушных.
Для одного Чепурникова возок имел особого рода неудобство. Он слишком растравлял его воспоминание о неудаче и не позволял ему думать ни о чем другом.
Следующею же ночью я крепко заснул под скрип полозьев, как вдруг меня разбудила странная возня. С трудом высвободившись из-под барахтавшихся в возке моих провожатых и прижавшись в угол, я зажег спичку. Чепурников пыхтел и отчаянно тормошил Пушных, который, по обыкновению, только мычал, не давая себе отчета в том, что с ним происходит.
– Что вы делаете, Чепурников, - окликнул я, хватая унтер-офицера за руку. Но он уже очнулся.
– С нами крестная сила!..
– сказал он, крестясь и с изумлением взглядывая на товарища.
Спичка погасла. Чепурников сел на свое место.
– Фу-ты, наваждение!
– сказал он сконфуженно.
– Ты это... как могешь драться, а?
– спросил Пушных несколько гнусавым и обиженным голосом.
– А ну вас! Все этот черкес - даже во сне снится, проклятый...
Но, помолчав с минуту, Чепурников вдруг прибавил со злостью: