Чтение онлайн

На громадном «Ил-86» мы должны были добраться до Хабаровска, там пересесть на «Ан-2», отбывающий в Южно-Сахалинск, а уж оттуда на вертолетах — до Курильска. Так бы оно и вышло, но вот угораздило меня, единственного из всей группы, в ресторане хабаровского аэропорта угоститься шашлыком из говядины. Очень уж после восьми с лишним часов лету захотелось мяса. В общем, не знаю, что там была за говядина, но на острова группа отбыла без меня. Я с диагнозом «острое пищевое отравление» отбыл в горбольницу славного града Южно-Сахалинска.

Первую неделю было мне даже не то чтобы хреново, а так скажем, вообще кранты. Чуть не помер. Затем меня перевели из реанимации на отделение интенсивной терапии, и к вечеру я, зеленый, небритый, тощий как скелет, но все-таки живой, встал с койки и даже доковылял до вестибюля. Там стоял телевизор и народ в пижамах, затаив дыхание, смотрел хороший американский детектив, ни с того ни с сего вдруг запущенный по Первому общесоюзному каналу.

А надо сказать, что сахалинское телевидение — штука особая, нигде больше мною не виданная. Из Москвы через спутник вещает на эти отдаленные земли родное московское «Останкино». Однако вещает оно плохо, с малой мощностью, и расположенные неподалеку могучие японские телевышки постоянно забивают хилое российское телевидение. Смотришь, скажем, программу «Время», вдруг — щелк! — и на экране появляется лицо японского диктора. Или не лицо даже, а вообще что-нибудь вроде передачи из цикла «Полезные советы: учимся делать харакири в домашних условиях». И как ни крути ручку настройки, все равно не поможет.

Вот и в тот вечер: удобное кресло, классный фильм, перспектива загреметь в морг откладывается на неопределенные сроки. Много ли нужно для счастья? Фильм был действительно классный. С дюжиной зверски изнасилованных негритянок, стрельбой, мордобоем, погонями и зверюгой-эфбээровцем, идущим по следу насильника. Однако стоило мне как следует разомлеть от удовольствия, как начались проблемы. Телевизор, исправно транслировавший детектив, вдруг неожиданно зашипел, пару раз хрюкнул, звук из «Останкино» пропал, и ящик забубнил по-японски.

На экране герой открывал рот и сообщал комиссии ФБР разгадку преступления, а вместо этого все мы, больные и увечные, слышали только японоязычный лепет.

— Вот бляха-муха, — наконец произнес здоровенный мужик, которому в больнице вырезали аппендикс. — Кто же все-таки их оттрахал-то, а?

К чему мне вспомнилась та давняя история? А к тому, что все повторялось. И тогда, и сейчас, дождавшись вроде бы конца детектива, разгадки тайны я так и не узнал. Финальная речь с разоблачением прозвучала, но — на неизвестном мне языке. Разница лишь в том, что детектив нынешний имел место не в телевизоре, а в реальной жизни. И судя по всему, я играл в нем одну из главных ролей.

Я с тоской посмотрел на забрызганное дождем окно. Несмотря на непрезентабельную физиономию, я все же решил поехать в Лениздат, шмыгнул незамеченным в свой кабинет и теперь сидел, курил и тупо разглядывал лежащие передо мной листки. Те самые, из конверта. Ни единой мысли относительно того, на кой хрен эти листки могли хоть кому-нибудь понадобиться, у меня так и не появилось.

Всего в конверте их было девять. Восемь одинаковых, выдранных, скорее всего, из стародавней, тридцатых годов, амбарной книги, и девятый — плотный, совсем старинный, аж почерневший от времени.

Первые восемь были разлинованы в крупную линейку, пронумерованы и озаглавлены «Опись предметов этнографической коллекции В. С. Кострюкова. Тибетская экспедиция АН СССР 1928–1932 годов». Всего — 312 предметов, сплошь какие-то «маски шаманские, 3 шт.», «обувь скорохода, XIX век» и «серьги свадебные женщин народности съинг». Последний же листок с обтрепанными краями был исписан какими-то странными письменами. Может, иероглифами, а может, просто узорами. И из-за всего этого фуфла кто-то не поленился и всадил пулю в неплохого парня, моего несостоявшегося собутыльника, бизнесмена Ли? Нет, не понимаю…

Я с отвращением закурил новую сигарету, а докуренную до фильтра, старую от отчаяния бросил прямо на пол. Перед глазами стоял бритоголовый Дима с пунцовым от ярости лицом. «Не отдашь бумагу — живым отсюда не выйдешь!..» Либо я чего-то не понимаю, либо нынешние бандиты посходили с ума и решили отбить кусок хлеба у Академии наук. Он что, этот Дима, диссертацию по востоковедению решил защитить? На кой хрен ему все это добро? Непонятно. И еще более непонятно, почему китаец, зная, что вот сейчас его начнут убивать, рванул через весь клуб, лишь бы обезопасить эти бумажки? Ни малейшей логики в этом не наблюдалось. Наблюдался сплошной идиотизм.

Роняя пепел прямо на листки, я бездумно перекладывал их и так и этак. Может, все дело в этом последнем, девятом листке? Что это за письменность? Если это, конечно, письменность, а не детские каракули. Перевести бы, почитать, что пишут… Да нет, глупости, — что там могут писать? «Я, китайский император Сунь-Хрен-В-Чай, закопал все свои несметные сокровища в двух верстах от Главпочтамта города Ленинграда»? Если бы Дима не пообещал мне харакири за одну только попытку приблизиться к этому конверту, я бы просто выкинул весь этот хлам и навсегда о нем забыл. Однако он пообещал. Не поленился выследить меня ночью, устроить цирк с похищением и вообще вел себя так, словно в конверте должен лежать контрольный пакет акций «Майкрософта». Я инстинктивно потрогал ноющую левую скулу. Ох, чует мое сердце, хлебну я еще горя с этим конвертом.

Я придвинул к себе местный телефон и набрал номер Кирилла Кириллова, главы и единственного сотрудника отдела истории в нашей газете.

Зачем такой отдел нужен городской газете и чем ему надлежит заниматься, не знал в редакции никто. А потому Кирилл мог целыми днями спокойно заниматься любимым делом — пить джин из железных баночек и листать польские порнографические журнальчики. Время от времени он, впрочем, пробуждался к активности и тогда каждый раз до одури пугал нашего главного редактора. То статьей, посвященной 666-летию со дня рождения среднеазиатского завоевателя Тамерлана. То репортажем, в котором подробно, с деталями, освещал ход судебного процесса над Жилем де Рю, маньяком-убийцей, прообразом Синей Бороды, казненным инквизицией в пятнадцатом веке.

В общем, если к кому-то и следовало обратиться за помощью, это к Кириллу. Несмотря на анекдотическое сочетание имени, фамилии и отчества (которое у него, между прочим, — Кириллович!) и внешность студента-двоечника, Кирилл действительно был серьезно — на мой взгляд, почти неправдоподобно — эрудирован. А кроме того, он всегда стремился поделиться накопленными знаниями с ближним. Чем вызывал у меня легкий душевный трепет и желание оказаться как можно дальше от его кабинета.

— Да, слушаю, — отозвался в трубке Кирилл.