Чтение онлайн

Еще до похода Непобедимой армады 1588 г. Британия противостояла господству любой континентальной державы, стремившейся заполучить контроль над портами Франции, Голландии и Бельгии на побережье Ла-Манша, откуда в дальнейшем можно было осуществить вторжение на южное побережье Англии. Король Испании Филипп II, Людовик XIV, Наполеон Бонапарт и кайзер Вильгельм II – все они один за другим терпели сокрушительное поражение в битве за Ла-Манш. Позволить Гитлеру в 1940 г. завладеть этими портами значило подвергнуть себя опасности на не один десяток лет с перспективой астрономических расходов на оборону и необходимости постоянно находиться в состоянии повышенной боевой готовности остаток десятилетия, а может быть, и дольше.

Если бы Англия не вступила в войну, Гитлеру, вероятно, не было бы нужды нападать на юге весной 1941 г. на Югославию и Грецию. Как уже говорилось выше, он смог бы начать вторжение в Россию шестью неделями раньше, перебросив свои дивизии из Франции, Голландии, Бельгии, Люксембурга и Африки, а также пустив в дело ожидавшие своего часа в резерве части в Германии и Польше. Вермахту и без того удалось подойти почти вплотную к Москве, взять Сталинград и захватить Ленинград в суровое кольцо блокады. Если бы немцы сумели отбросить русских за Урал, Гитлер стал бы хозяином Европы от Бреста до Свердловска. Вместо этого союз Англии с Россией позволил союзникам – после того как Гитлер опрометчиво объявил войну Соединенным Штатам – поставить Красной Армии 5000 танков, 7000 самолетов, 51 000 джипов и 51 миллион пар сапог – весомый вклад в окончательную победу.

Историк, генерал-майор Джон Страусон спрашивает, о каких переговорах о мире могла идти речь в 1941 г.:

Уже сама по себе постановка этих вопросов свидетельствует о невозможности достижения успеха в переговорах о мире, не говоря уже об опасностях, грозивших миру в случае, если бы Гитлеру позволено было стать хозяином Европы.

Столь же губительным для надежд Британии на долгосрочную независимость стало бы развитие событий, при котором Сталин разгромил бы Гитлера, и Красная Армия хлынула бы на запад до Берлина и дальше, а во Франции и Германии не оказалось англо-американской армии, способной помешать ей двигаться дальше. Контроль со стороны Сталина над портами на побережье Ла-Манша в той же мере угрожал независимости Великобритании в конце 1940-х – начале 1950-х гг., как и контроль со стороны Гитлера.

Добавим к этому тот факт, что Гитлер (хотя и урывками) проводил собственные исследования в области ядерного оружия, тогда как Сталин узнал об успехах союзников в этой сфере от своих шпионов на Западе, и необходимость участия Англии в стремительно надвигающейся войне была очевидной. Какой бы диктатор ни получил, возможно, не на один год, контроль над Европой, Англии пришлось бы распрощаться с надеждой на долгую и подлинную независимость. Генри Киссинджер однажды саркастически высказался по поводу многолетней войны между Ираном и Ираком: «Жаль, что и те, и другие никак не могут проиграть». Риск, что война между нацистской Германией и Советским Союзом может привести к какому-то иному результату, нежели взаимное поражение, был слишком велик, для того чтобы британское правительство могло взять его на себя в 1940 г.

Более того, если бы Англия согласилась с условиями Гитлера после эвакуации британских экспедиционных войск из Дюнкерка, исчезло бы основание для того, чтобы вынудить Соединенные Штаты принять стратегию «приоритета Европы». В период «молниеносной войны» и Битвы за Англию Америка упорно сопротивлялась попыткам убедить ее в ценности такого союзника, как Великобритания. Хотя после войны Англия действительно оказалась в долгу у Америки, она была бы не в лучшем финансовом положении, если бы на протяжении многих лет вынуждена была оставаться в боевой готовности, ожидая, когда Гитлер внезапно решит аннулировать свой мирный договор и снова напасть. В конце концов, фюрер нарушал все соглашения, которые он когда либо заключал.

Кроме того, к моменту эвакуации из Дюнкерка война на море шла вот уже девять месяцев; моряки гибли, суда, перевозившие эвакуированных детей в Канаду, подвергались торпедированию, и Англия была в бешенстве. Заключение явно позорного мира нанесло бы сокрушительный удар по гордости и национальному достоинству империи и, несомненно, привело бы к серьезным волнениям внутри страны, фатальным для чувства национального единства, позволившего оппозиционным партиям войти в правительство Черчилля в мае 1940 г. Подрыв морального духа Великобритании и ее союзников внутри империи был бы слишком высокой ценой за возможность избежать угрозы «молниеносной войны»; единственными политическими силами внутри страны, которые бы выиграли в случае заключения мира, была бы Коммунистическая партия и Британский союз фашистов.

Что же касается обвинения, что Черчилль расправился со своим самым любимым детищем, то на самом деле после принятия в 1935 г. Акта об управлении Индией Британская империя уже далеко продвинулась на пути к самоуправлению. Вторая мировая война, несомненно, ускорила этот процесс, но к тому моменту, как Черчилль пришел к власти в мае 1940 г., золотые дни империи уже давно канули в прошлое. Если говорить более эмоционально, то что осталось бы Англии от ее имперской славы в результате выпрошенной у Гитлера передышки?

Заключить в 1940 г. мир с Гитлером и отказаться, таким образом, от надежды, какой бы призрачной она ни казалась в то время, однажды освободить Европу от нацизма означало бы обречь ее на «бездну нового мрачного Средневековья, на этот раз еще более зловещего и долгого благодаря бесславной науке». Вряд ли европейским евреям удалось бы пережить процесс истребления, начавшийся в Польше в сентябре 1939 г. как несистематический, но к 1942 г. уже полностью поставленный на отлаженные рельсы, если бы Гитлеру позволили безболезненно прибрать Европу к рукам, а союзники не осуществили вторжение в 1944, 1945 или последующих годах. Великие державы сейчас наслаждаются самым продолжительным периодом мира с момента возникновения в XVI в. национальных государств; было бы это возможно, если бы Гитлеру было позволено сохранить трофеи, завоеванные в результате победы в 1940 г.?

Черчилль понимал, что заключение мирного договора с Германией означало потерю им самим и его страной собственного достоинства. В речи по случаю смерти Чемберлена, Черчилль, образно упомянув об истории, которая с «мерцающей свечой» пытается «зажечь бледным пламенем страсти прошедших дней», вопрошал: