Чемодан
Шрифт:
Тут я должен сделать небольшую математическую выкладку. Креповые носки тогда были в моде. Советская промышленность таких не выпускала. Купить их можно было только на черном рынке. Стоила пара финских носков — шесть рублей. А у финнов их можно было приобрести за шестьдесят копеек. Девятьсот процентов чистого заработка…
Фред вынул бумажник и отсчитал деньги.
— Вот, — сказал он, — еще двадцать рублей. Товар оставьте прямо в сумках.
— Надо выпить, — вставил Рымарь, — за мирное урегулирование Суэцкого кризиса! За присоединение Эльзаса и Лотарингии!
Илона переложила деньги в левую руку. Взяла наполненный до краев стакан.
— Давайте трахнем этих финок, — прошептал Рымарь, — в целях международного единства.
Фред повернулся ко мне:
— Видишь, с кем приходится дело иметь!
Я испытывал чувство беспокойства и страха.
Мне хотелось поскорее уйти.
— Ваш любимый художник? — спрашивал Рымарь Илону.
При этом он клал ей руку на спину.
— Возможно, Маантере, — говорила Илона, отодвигаясь.
Рымарь укоризненно приподнимал брови. Словно его эстетическое чувство было немного задето.
Фред сказал:
— Надо проводить женщин и дать водителю семь рублей. Я бы послал Рымаря, но он зажилит часть денег.
— Я?! — возмутился Рымарь. — С моей кристальной честностью?!.
Когда я вернулся, повсюду лежали разноцветные целлофановые свертки. Рымарь казался немного сумасшедшим.
— Пиастры, кроны, доллары, — твердил он, — франки, иены…
Потом вдруг успокоился, достал записную книжку и фломастер. Что-то подсчитал и говорит:
— Ровно семьсот двадцать пар. Финны — честный народ. Вот что значит — слаборазвитое государство…
— Помножь на три, — сказал ему Фред.
— Как это — на три?
— Носки уйдут по трешке, если сдать их оптом. Полтора куска с довеском чистого навара.
Рымарь быстро уточнил:
— Тысяча семьсот двадцать восемь рублей.
Безумие уживалось в нем с практицизмом.
— Пятьсот с чем-то на брата, — добавил Фред.
— Пятьсот семьдесят шесть, — вновь уточнил Рымарь…
Позже мы оказались с Фредом в шашлычной. Клеенка на столе была липкая. Вокруг стоял какой-то жирный туман. Люди проплывали мимо, как рыбы в аквариуме.
Фред выглядел рассеянным и мрачным. Я сказал:
— В пять минут такие деньги!
Надо же было что-то сказать.
— Все равно, — ответил Фред, — будешь сорок минут дожидаться, когда тебе принесут чебуреки на маргарине.
Тогда я спросил:
— Зачем я тебе нужен?
— Я Рымарю не доверяю. Не потому, что Рымарь может обокрасть клиента. Хотя такое не исключено. И не потому, что Рымарь может зарядить клиенту старые облигации вместо денег. И даже не потому, что он склонен трогать клиента руками. А потому, что Рымарь — дурак. Что губит дурака? Тяга к прекрасному. Рымарь тянется к прекрасному. Вопреки своей исторической обреченности, Рымарь хочет японский транзистор. Рымарь идет в магазин «Березка», протягивает кассиру сорок долларов. Это с его-то рожей! Да он в банальном гастрономе рубль протягивает, и то кассир не сомневается, что рубль украден. А тут — сорок долларов! Нарушение правил валютных операций. Готовая статья… Рано или поздно он сядет.
— А я? — спрашиваю.
— Ты — нет. У тебя будут другие неприятности.
Я не стал уточнять — какие.
Прощаясь, Фред сказал:
— В четверг получишь свою долю.
Я уехал домой в каком-то непонятном состоянии. Я испытывал смешанное чувство беспокойства и азарта. Наверное, есть в шальных деньгах какая-то гнусная сила.
Асе я не рассказал о моем приключении. Мне хотелось ее поразить. Неожиданно превратиться в богатого и размашистого человека.
Между тем дела с ней шли все хуже. Я без конца задавал ей вопросы. Даже когда я поносил ее знакомых, то употреблял вопросительную форму:
— Не кажется ли тебе, что Арик Шульман просто глуп?..
Я хотел скомпрометировать Шульмана в Асиных глазах, достигая, естественно, противоположной цели.
Скажу, забегая вперед, что осенью мы расстались. Ведь человек, который беспрерывно спрашивает, должен рано или поздно научиться отвечать…
В четверг позвонил Фред:
— Катастрофа!
— Что такое?
Я подумал, что арестовали Рымаря.
— Хуже, — сказал Фред, — зайди в ближайший галантерейный магазин.
— Зачем?
— Все магазины завалены креповыми носками. Причем советскими креповыми носками. Восемьдесят копеек — пара. Качество не хуже, чем у финских. Такое же синтетическое дерьмо…
— Что же делать?
— Да ничего. А что тут можно сделать? Кто мог ждать такой подлянки от социалистической экономики?!. Кому я теперь отдам финские носки? Да их по рублю не возьмут! Знаю я нашу блядскую промышленность! Сначала она двадцать лет кочумает, а потом вдруг — раз! И все магазины забиты какой-нибудь одной хреновиной. Если уж зарядили поточную линию, то всё. Будут теперь штамповать эти креповые носки — миллион пар в секунду…
Носки мы в результате поделили. Каждый из нас взял двести сорок пар. Двести сорок пар одинаковых креповых носков безобразной гороховой расцветки. Единственное утешение — клеймо «Мейд ин Финланд».
После этого было многое. Операция с плащами «болонья». Перепродажа шести немецких стереоустановок. Драка в гостинице «Космос» из-за ящика американских сигарет. Бегство от милицейского наряда с грузом японского фотооборудования. И многое другое.
Я расплатился с долгами. Купил себе приличную одежду. Перешел на другой факультет. Познакомился с девушкой, на которой впоследствии женился. Уехал на месяц в Прибалтику, когда арестовали Рымаря и Фреда. Начал делать робкие литературные попытки. Стал отцом. Добился конфронтации с властями. Потерял работу. Месяц просидел в Каляевской тюрьме.
И лишь одно было неизменным. Двадцать лет я щеголял в гороховых носках. Я дарил их всем своим знакомым. Хранил в них елочные игрушки. Вытирал ими пыль. Затыкал носками щели в оконных рамах. И все же количество этой дряни почти не уменьшалось.
Так я и уехал, бросив в пустой квартире груду финских креповых носков. Лишь три пары сунул в чемодан.
Они напомнили мне криминальную юность, первую любовь и старых друзей. Фред, отсидев два года, разбился на мотоцикле «чезет». Рымарь отсидел год и служит диспетчером на мясокомбинате. Ася благополучно эмигрировала и преподает лексикологию в Стэнфорде. Что весьма странно характеризует американскую науку.