Чтение онлайн

– Вера…

– Что, влюблённый мой?
– Смеялась она.

– Если ты можешь стать женой человека, который гораздо старше тебя, то почему бы не попробовать стать женой человека, который тебя гораздо младше?

Вера в ответ на этот, для меня предельно серьёзный вопрос, хохотала до слёз и говорила, что её скорее в тюрьму или в сумасшедший дом посадят, чем разрешат выйти замуж за ребёнка.

Прошли годы, я встретил Веру Цветкову. Она поблекла. Шла под ручку с третьим мужем, который был её гораздо младше. Вспомнили прошлое, дачные деньки, мою безответную любовь и прослезились.

Молодой её муж отошёл с брезгливой гримасой в сторону.

28.01.1996 г.

Лентяй

Семён Жиганов проснулся от звонка будильника. На циферблате было шесть часов. Превозмогая головную боль, отправился умываться. Побрившись, почистив зубы, стал одеваться и настраиваться на предстоящий рабочий день. Точнее, на сутки. Так, как работал охранником на мясокомбинате, и работа была суточная.

– Не смогу. Сломаюсь, - обречённо сказал он вслух и лёг в не заправленную ещё, постель.

Спасительная мысль пришла тот час.

«Вызову участкового терапевта Костина, подмажу, и побиллютеню смены две. В себя приду».

Поставив золочёную стрелку будильника напротив цифры десять, он стал погружаться в сон.

« Вызов до двенадцати. Всё успею», - бормотал он перед тем, как заснуть.

В десять часов, на его просьбу вызвать врача на дом, неприятный женский голос сказал, что вызов закончен, и ему придётся прийти самому.

Проклиная Минздрав и грязно ругаясь, Жиганов поплёлся в районную поликлинику.

– Скажите пожалуйста, в каком кабинете принимает Костин?
– Спросил Семён в окошке регистрации, сообщив предварительно адрес.

– Костин не принимает, ходит по вызовам. Ваш участковый Шоколадникова. Она сегодня будет работать во второй половине дня. Даже, чуть позже. Не с четырнадцати, а с шестнадцати. Триста двадцать пятый кабинет.

– Это невозможно. До четырёх её ждать я не смогу, - стал умолять Жиганов о помощи.
– Направьте к другому терапевту. Я сильно болен, у меня температура.

– Идите к заведующему в триста двадцать четвёртый.

В кабинет к заведующему тоже была очередь. Не большая, состоящая из трёх человек.

Жиганов даже спрашивать не стал кто последний, просто стоял и ждал. Тут случилось непредвиденное. Подошла женщина в белом халате, годов сорока пяти и, обращаясь ко всем, сразу, стала выговаривать:

– Какие же вы подлые, бесстыжие, люди, Ни стыда у вас нет, ни совести. На вид все взрослые, солидные. А ведёте себя хуже некуда.

– В чём дело?
– спросил Жиганов, у которого от её нытья зазвенело в голове.

Оказалось, что вчера кто-то нагадил, на запасной лестнице.

– По-моему, это сделал мужчина, - поспешила с вердиктом пожилая пациентка, - женщина в любом случае дошла бы до туалета.

– А вот и нет. Не мужчина. Потому, что там гигиеническая тряпочка лежала. Но вы-то каковы. Нет бы пристыдить, так наоборот. Кто-то ей бумагу через лестницу просунул. Где же ваша совесть? Сказали бы, знаешь, милая, иди-ка в туалет.

Жиганову стало ясно, что для женщины в белом халате все пациенты безлики и представляют собой единое неистребимое зло. Те, что были вчера, будут и сегодня и завтра и послезавтра. И цель у пациентов только одна - мучить врачей. Вчера между вторым и третьим навалили кучу, сегодня, с утра, собрались у кабинета заведующего и что-то ещё нехорошее замышляют.

Семёна это возмутило. В поликлинике полно врачей, медсестёр, уборщиц, а виноваты больные люди, пришедшие в поликлинику на следующий день после случившегося. И ведь начни объяснять, что в этом виновата, прежде всего, она и винить должна только себя - не поймёт.

Еле сдерживаясь, чтобы не накричать на врача, Жиганов направился к выходу и тут - нечаянная радость, сюрприз, награда за терпение. По лестнице поднимался Костин.

– Пал Андреич, здравствуйте, - засуетился Семён, рабски кланяясь.
– Тут такое дело, заболел. Дочка с женой гриппуют, лезут целоваться. Не оттолкнёшь, вот и заразили. Хотел вас на дом вызвать, да опоздал.

– Пойдёмте, - устало пригласил врач.

Они вошли в триста двадцать пятый кабинет. Костин достал из своей сумочки кипу синих больничных листов и выписал Жиганову «отпуск». Вместо положенных трёх дней, целую неделю. Благодарный Жиганов сунул Павлу Андреевичу десять рублей, тот посмотрел на них равнодушно и убрал в карман.

– Лекарства выписать? – Спросил доктор.

– Нет. Спасибо, - заторопился Жиганов, - я народными средствами. Молоком, мёдом.

Одно дело было сделано. Оставалось главное, где-то найти, отданные Костину, и опохмелиться.

«Сказал, что жена и дочка болеют, он же знает, что это не так, - казнил себя Семён, по дороге домой.
– Соврал, что лезут целоваться. Зачем? Привычка. Самозащита. Пал Андреич простит. Враньё, без корысти - это не враньё. Это артистизм, желание обогатить событиями нашу скудную жизнь. И всегда-то с похмелья меня на философию тянет. А жена с дочкой в доме отдыха. Звонили весёлые, счастливые. Из-за этого, может быть, я и взял вчера лишнего. Думаю, закрутила там с кем-нибудь стерва ненасытная».

Не успел Жиганов прийти домой, позвонил начальник. Решил узнать что случилось, почему он не вышел. И Жиганов ему про грипп, про то, что жена с дочкой, целуя, заразили.

Говорит, а про себя думает: «И откуда такое враньё на ум приходит? Ни жена, ни дочка никогда не целовали. Сам лезешь и то отворачиваются».

После начальника неожиданно позвонила любовница.

– Ты то, чего всполошилась? Я же на работе сегодня должен быть.

– Проверяю. Значит, совсем, на работу забил?