Чтение онлайн

— Пригодится. Давай подумаем, где бы наших родственничков поселить.

Из всех киевских улиц Крылов знал лишь одну — Крещатик. Этих сведений Бурлаку оказалось вполне достаточно — местом своего киевского «жительства» он тут же признал именно Крещатик.

— Вот и хорошо, Хрящатик так Хрящатик.

— Не Хрящатик, Федь, а Крещатик.

Но входить в тонкости Бурлак наотрез отказался.

— Хрящатик лучше запоминается, а остальное — зачем? Я, видишь ли, в Киев переехал недавно, а тут еще память поотшибло.

Позиция у Бурлака была такой прочной, улыбка такой беззаботной, что Крылов махнул рукой.

— Ладно, только не говори «Хрящатик».

Выглядели оба как заправские горожане, издалека добирающиеся до дома. На Крылове поверх рубашки была надета суконная куртка. Пиджак он нес в руке, противогазную сумку — через плечо. У Бурлака за спиной висел вещмешок, в котором было полотенце, кусочек хозяйственного мыла, две пары полотняного белья, ватный жилет и топорик.

— На брюки выменял, — пояснил Бурлак. — Ухватистый топорик. Пригодится в дороге где костер развести, где так.

Обзавелся он еще широченным, как раз на него, плащом. Все эти вещи, в том числе суконную куртку, он привез с собой из больницы.

Начался ноябрь, но солнце пригревало, и не заметно было особых признаков близящейся зимы. Сквозь золото и багрянец деревьев проглядывали белые хаты, такие уютные, приветливые, что хотелось подойти, остановиться, присесть.

— Не зайдете ли в хату, хлопцы?

Крылов и Бурлак заходили, знакомились с хозяевами, ели борщ. Пища была не очень разнообразна, зато обильна, в чем особенно нуждался Бурлак. К нему возвращались прежние силы, и теперь никто не узнал бы в нем недавнего военнопленного, истощенного голодом, болезнью и побоями.

Хозяева не докучали им чрезмерным любопытством: мало ли что случается в такое время. И без того видно: люди не здешние, русские, и не от хорошей жизни здесь. Да и у самих хозяев где-то на чужбине отцы, сыновья, мужья и братья, — может быть, и они вот так же бродили по земле: одно у всех горе — война.

Деревенский сапожник подправил Бурлаку сапоги, засомневался:

— Куда идти, а то и не хватит.

— Были бы, папаша, ноги, — возразил Бурлак.

— Так-то оно так, только босиком сейчас не побегаешь.

Шли без задержек, легко и свободно, в воскресный день миновали Черкассы. По дороге в город тянулись пешие и на телегах — окрестные жители направлялись на ярмарку. Вокруг говорили о хлебе, о коровах, о земле Случались встречи необычные, по-своему отражавшие жизнь и беды Украины.

— Хлопцы, не бачили моих сынов? — старушка смотрела отрешенным взглядом. — Одного Гришей зовут, кудрявый такий.

Старушка вытирала слезы, что-то шептала.

В другом селе мимо них проехала свадебная тройка. Звенели бубенцы, кучер — с цветком в петлице, невеста в белом, рядом с ней неподвижный, будто неживой, жених. Во всем было что-то кричаще тоскливое, словно не свадьба это, а похороны. Только собачонка звонким лаем оживляла улицу.

Однажды повстречался инвалид лет тридцати пяти.

— Нет ли табачку, хлопцы?

— Есть, закуривай.

— Как живешь-то, солдатик?

— Який з мене теперь солдатик… — инвалид прикурил, нервно затянулся. — Кому нужен. Хожу туды-сюды, всим надоив. Галю мою повисыли. В Германию назначили, а она не захотела мене бросить. Ото там повисили. — Он показал на середину села.

Одна встреча была совсем странной, даже жутковатой. Они шли низом, у воды, а навстречу им величественной походкой вышел бородатый дед. В его облике сказывалась несвойственная жителям деревни культура.

Старик с достоинством поприветствовал их и на чистом русском языке заговорил… о Толстом.

— На земле было много великих людей. Самый мудрый из них — Лев Николаевич Толстой: он лучше всех знал человека, он предсказал все это. Кто поймет его, тот познает и себя, и жизнь. — голос у него был спокоен и выразителен.

Крылов, удивленный встречей и странным разговором о Толстом, терялся в догадках, кто этот человек. Учитель? Музейный служащий? Доморощенный пророк, утративший чувство реальности, или.

— А вы кто?

Старик задержал на нем спокойный взгляд.

— Я был хорошо знаком с Львом Николаевичем, я понял его мудрость и его пророчества. Все, что сейчас происходит, — это не самое плохое. Да-да, мои добрые незнакомцы, идущие своим путем без дорог. Через сорок лет горе ужаснее, чем это, обрушится на людей, и здесь, где мы с вами стоим, будут бродить одни волки и лисы. Так будет, потому что человек становится хуже. И когда минуют сорок лет, и наступит сорок первый, вспомните, что я говорил.

От взгляда старика и от его слов по телу у Крылова пробежал холодок.

— Вы кто же будете? — в свою очередь, поинтересовался Бурлак, но старик ничего больше не сказал.

Он поклонился и неторопливо зашагал по берегу, странный, не похожий на окружающую жизнь.

Крепчали утренние заморозки, в днепровской пойме весело заблестели корочки льда. Днем было еще тепло, но в природе уже чувствовались близкие перемены.

Пора была перебираться на левый берег.

Они нашли перевозчика. Хмурый украинец выслушал их, молча встал, взял весла и пошел к реке, где у него была лодка. Греб он тоже молча, не обращая внимания на ниточки льда, с шуршанием обтекавшие борт лодки. Он не потребовал платы за переправу, не поинтересовался, куда они шли.

— Нам на Гребенковский, отец.

Он махнул рукой в сторону видневшегося вдали села.

— Туда.

— Спасибо!

В первые дни им казалось, что левый берег — это и совсем другая Украина: места плоские, хутора не погружены в дремоту, как на Правобережье, а какие-то настороженные, затаившиеся; и встречные здесь, казалось, по-особому оглядывали их.