Человечность
Шрифт:
Перепуганный Чумичев не знал, что ответить.
— А мы намеревались, — продолжала Вера Нефедовна, — предложить вам должность начальника отдела в Управлении, — Темные, с искорками глаза смотрели на него в упор, ему даже стало жутковато под этим взглядом, будто Шуркова видела его насквозь. Но тревогу уже вытесняла радость: начальником отдела в Управлении — это не падение, а… взлет!
— Спасибо за доверие… Вера Нефедовна, постараюсь оправдать…
Вера Нефедовна не любила неудачников, но опыт подсказывал ей, что в Управлении не ошиблись, предложив Чумичеву ответственный пост: место таким, как он, — не на фронте, а у власти. Аппарат не случайно обратил на него внимание…
Дивизионные тылы с утра до вечера были на колесах. Дороги стали почти безопасны: немецкие самолеты лишь изредка появлялись в небе и тут же торопливо улетали прочь.
Дивизионные интенданты двигались теперь чуть ли не впритык к полковым и, случалось, даже обгоняли их. Постоянное соперничество между снабженцами разных рангов особенно усилилось, когда фронт перекинулся через государственную границу: трофеи стали разнообразнее и богаче. В числе самых нетерпеливых охотников за трофеями был лейтенант Пятериков. Он опережал многих конкурентов и действовал без колебаний, если попадалось что стоящее.
Так было и в этот раз. Обогнав полковых интендантов, он ворвался в городок, разыскал склады, около которых стоял часовой, и с хода налетел на добычу.
— Какого полка? — крикнул, приоткрыв дверцу грузовика, и тут же соскочил на землю. — Старшина Закаров, людей сюда! Расставить часовых у складов! А ты, друг, свободен! Ты свое сделал!
Часовой в недоумении переступал с ноги на ногу. Он не знал, как ему быть.
Пятерикова не смущало, что он превышал свои права, снимая незнакомого часового с поста. Временную охрану складов — обычно солдат-нестроевиков — выставляли командиры передовых частей, продолжавших удаляться на запад. Сами командиры не очень-то беспокоились о том, что позади: гораздо больше их интересовало, что впереди. Нестроевики-часовые тоже не очень-то ретиво охраняли свой объект, нигде не учтенный, почти даровой. Ответственности за склады они не несли: заходи и бери, что нравится.
— Сюда нельзя, лейтенант! — предупредил часовой.
— У меня нет времени на разговоры! Вызывай начальника!
Начальник караула уже спешил к машинам.
— В чем дело?
— По приказу командира дивизии беру склады под охрану! Вы свободны, сержант, ясно?
Сержанту ничего было не ясно, но он тоже не знал, что делать. Кроме «смотри тут, сержант!», никаких инструкций от своего начальства он не получил.
— Закаров, по два часовых у каждой двери, остальные — у ворот! Без моего разрешения никого не пускать! — распоряжался Пятериков, видя растерянность сержанта.
Тот отчаянно махнул рукой.
— Ладно, Пилипенко, собирай наших, будем догонять полк.
Пятериков, завладевший складами, угостил людей сержанта водкой и позволил им туго набить вещмешки.
Трофеи были превосходные, и Пятерикову вскоре пришлось отбиваться от новых соискателей. Но он действовал решительно, и поле боя оставалось за ним. Уж он-то не упустит добычу до приезда начальника тыла!
— Товарищ лейтенант, там убитые, в машине, — сообщил старшина Закаров.
— Побудь здесь. Пойду взгляну.
Изуродованная снарядом легковая машина лежала на боку, вся в бурых пятнах крови. Зрелище было жутковатое, и кто-то из солдат бросил на машину охапку соломы.
Любопытство пересилило у Пятерикова страх. Концом палки он откинул солому, заглянул в исковерканный салон. В нем были два иссеченных осколками трупа в эссесовских мундирах — мужчины и женщины.
Первый импульс Пятерикова был приказать, чтобы солдаты тщательно закрыли машину соломой, но он сдержался: его взгляд приковал к себе краешек дамской сумочки, видневшийся из-под растерзанного женского трупа.
Пятериков в нерешительности огляделся. Складской двор ограничивала металлическая ограда, вдоль нее желто-зеленой полосой тянулась бузина. Всюду разбросаны обрывки оберточной бумаги, пустые деревянные ящики, битое стекло и черепица: в одно из складских помещений недавно угодила бомба или тяжелый снаряд. Солдат поблизости не было.
Превозмогая нерешительность и страх, Пятериков проволочным крючком вытянул из-под трупа сумочку, соломой смахнул с нее сгустки крови, заглянул внутрь. Поверх мелких предметов дамского туалета лежал миниатюрный браунинг, а ниже, в изящной коробочке, засверкало ожерелье из бриллиантов, два платиновых перстня с рубинами и золотая брошь с сапфиром…
Пятериков торопливо переложил эти вещицы в свою полевую сумку. О трупах он в этот момент не помнил.
— Что будем с ними делать? — подошел Закаров. Он был возбужден только что закончившейся схваткой с новыми претендентами на трофеи и не заметил взволнованности лейтенанта.
— Пока забросай соломой. Потом оттащим за ограду, — Пятериков с трудом сохранял видимость спокойствия — от радости ему хотелось прыгать и самым дурацки-счастливым образом хохотать.
Вот это удача!..
Стремительно бежало время. Большие и малые события сплетались в одно целое — жизнь. Большие образовывали основной поток, который вовлекал в себя множество людей и уносил в океан истории с ее мелями, рифами, безднами и стремнинами. Другие — мелкие — разыгрывались за закрытыми дверьми, в стороне от больших путей или только внешне соприкасаясь с ними. В этом многопутье людских судеб все неопределеннее становилась мера человеческой личности — сами люди делали ее относительной и все неохотнее пользовались ею.
О том, почему это случилось, большинство людей не задумывалось. Их внимание было поглощено войной — необходимостью довести ее до победного конца, когда можно будет вернуться домой. Миллионы солдат видели в скорейшем разгроме гитлеризма цель и смысл жизни, не подозревая о том, что, как только прогремит салют Победы, сами они станут вчерашним днем…
Золотой человеческий фонд продолжал истребляться на войне, а накипь — «люди завтрашнего дня» — оставалась, накапливалась, захватывала себе преимущественное положение в жизни, обзаводилась должностями, связями, званиями, привилегиями.