Человечность
Шрифт:
Он сообщил о смерти поэта.
— Не может быть! — удивились поэт-песенник и композитор, но тут же согласились: — Может.
— К сожалению, он был слишком… непосредственен, — сказал Комков.
Он не уточнил свою мысль, но его коллеги поняли, что он имел в виду: войну полагалось изображать не как она есть, а как надо, как должна быть. С этой точки зрения вояж юного поэта на плацдарм был непростительным легкомыслием…
— Ведь это могло случиться и с нами!.. — проговорил песенник, когда они опять были в писательской землянке. Смерть Саши Любавина возвышала их в собственных глазах. — Да-да, могло! Мы тоже не застрахованы от этого! Саша был талантливым человеком, да-да! Я утверждаю это, хотя он еще вчера критиковал мое новое стихотворение…
Они помянули Сашу и исполнили подходящую для такого случая песенку:
Там, где мы бывали, Нам танков не давали, Репортер погибнет — не беда. Но на «эмке» драной И с одним наганом Мы первыми въезжали в города.Побывал у Ющенко и Трифон Тимофеевич Чумичев.
— Черти вас туда понесли! — выругался, узнав о смерти Саши Любавина, но тут же сменил гнев на милость. — А ты, оказывается, отчаянная голова. Не ожидал. Молодец!.. Самому командующему расскажу! Пусть знает, что и мы тут не зря хлеб едим…
Очерк о смерти Александра Любавина и мужестве младшего политрука Ющенко редактировал сам Чумичев. Очерк заканчивался словами:
«Рискуя жизнью, лейтенант Ющенко вынес из огня тяжелораненого поэта. Командование достойно оценило поступок лейтенанта и представило мужественного воина к награде…»
Мощные репродукторы, скрытые на левом берегу, заливали плацдарм музыкой и пением:
С далекой я заставы, где в зелени дом и скамья, Где парень пел кудрявый, ту песню запомнил я.Немцы усилили стрельбу, но заглушить пение не смогли и после этого чуть-чуть притихли. Под шум репродукторов на плацдарм переправились легкие танки — английские «валентайны» с русскими танкистами. Машины тихо приблизились к переднему краю и затаились в кустах.
А на рассвете, когда плацдарм дремал, окутанный туманом, подошли ударные роты и заняли исходные позиции. В тумане одна фигура привлекла к себе внимание Крылова: где-то он уже видел такую же спину, слышал такой же голос: «А ты, чертяка, чего вылез?»
— Максимыч! — вырвалось у него.
Человек повернул голову, остановился и тут же исчез, потому что туман пронзила пулеметная очередь. Движение возобновилось, но того, который повернул голову, больше не было.
— Знакомый? — спросил Костромин.
— Показалось…
Вскоре Гришкин принес завтрак и письмо от Феди Бурлака. Отвоевался Федя, да и хватит уж с него. Из старых друзей у Крылова на войне оставался один Саша — может быть, даже шел рядом.
А Саша действительно был рядом. Если бы за завтраком ходил Крылов, то пятнадцать минут тому назад он встретился бы с Сашей.
Но теперь на мосту Саши уже не было. Тяжело раненный осколками снаряда, он упал на настил, который укладывал своими руками. Саперы перенесли Сашу в укрытие, позвали санитара. Пришла Лида Суслина.
Во время перевязки он не проронил ни звука. А когда Лида кончила и его положили на носилки, он нашел в себе силы улыбнуться:
— Ничего, не первый раз…
Сашу и тяжелораненого сержанта Митяева перенесли в кузов грузовика, и машина медленно выехала на дорогу в тыл.
— До свидания, Саша, поправляйся! — взволнованно говорила Лида.
С плацдарма тянулись раненые. Она опять перевязывала окровавленные тела. Но вот, наконец, передышка — Лида зашла в землянку, присела на край нар. Тело ныло от усталости, мысли тоже были усталые. Она подумала о Саше, потерявшем много крови, о Косте, погребенном в братской могиле, об отце, скончавшемся через месяц после возвращения домой, о брате, пропавшем без вести, о многих-многих однополчанах, погибших на фронтовых дорогах. Как-то само собой подумалось и о Левке Грошове. Странно: одни — здесь, всего насмотрелись, а другие — там, учатся, работают и ничего этого не знают.
Лида откинулась к стене, закрыла глаза. «Как мама-то теперь одна? Хоть бы Сережка отозвался. И как это я раньше не встретила Сашу, мимо ведь проходила. Может быть, и Женя Крылов где поблизости. Здесь непросто кого-нибудь увидеть…»
В тумане танки подползли к траншее — один стал метрах в десяти от орудия — и затихли в ожидании сигнала.
Когда взлетели ракеты, плацдарм ожил, и разом загремела левая сторона реки.
— К орудию! — скомандовал Костромин.
Крылов приник к панораме. Пехота сдвинулась с места — он видел перед собой шевелящиеся спины, но все его внимание было поглощено немецкой траншеей. Снаряды, дружно летевшие с левого берега, разрывались не в ней, а за ней, в лесу. Дьявольская траншея оставалась нетронутой, и из ее бойниц бешено вырывались язычки пламени: пулеметы хлестали в комья человеческих тел. Крылов вбивал снаряд за снарядом в эти бойницы. Его сорокапятка была здесь главной артиллерией, потому что калибр танковой пушки, стрелявшей в два раза медленнее, чем сорокапятка, уступал калибру его орудия. Крылов расстрелял все осколочные — пятьдесят штук, пять ящиков. Оставались подкалиберные, бронебойные и картечь. Картечь — это неприкосновенный запас на случай особой нужды. Такой нужды не было.
— Хорош. Вилов, за Сафиным. И снаряды везите!
Вилов побежал к переправе, теперь обыкновенному мосту через реку, запруженному повозками и артиллерийскими упряжками с дивизионными орудиями.
Танки уже гудели впереди. Плацдарма больше не существовало, но этот клочок присожской земли стоил дорого: здесь пали сотни людей в новых шинелях — сотни новобранцев из освобожденных от оккупантов районов. Крылов видел, как неумело они поднимались в атаку, как скучивались в низинках.
Полк двинулся на запад. Батальон уже не отличался от взвода, но живые шагали дальше, и война откатилась от Сожа. Минует год-другой, полая вода затянет илом воронки, летом в них зазеленеет трава, и попробуй тогда догадайся, что происходило здесь осенью тысяча девятьсот сорок третьего года.