Чтение онлайн

Фрол Кузьмич не ответил, и Маруся поняла: надо уходить. Минька проводил ее со двора и запер ворота на засов.

«Вот везде так, в каждой деревне — ни да, ни нет». Она тихо позвала:

— Мальчик!

— Ну! — отозвался со двора Минька.

— Скажи отцу: еще приду.

Оглядываясь в сторону школы, от которой доносились глухие шаги часовых, Маруся подошла к соседнему дому, хотела постучать, но услышала скрип: улицей ехали подводы.

— Шевели ногами, но!

Голос возницы показался Марусе знакомым.

«Уж не Михеич ли? Кажется, он…»

Подводы скрылись в темноте, а по улице с воем пронесся колючий морозный ветер. Постучав в окно, Маруся оглядела низкое, нахмуренное небо и подумала: «Снег, наверное, пойдет…»

Михеич еще раз хлестнул лошадь и, не оборачиваясь, прислушался к глухому стуку колес позади себя. Старик был мрачен: последние три дня, казалось, состарили его вдвое. Следом за ним по лесной дороге торопились еще три подводы, нагруженные полушубками, пузатыми мешками и ящиками… На двух подводах, закутавшись в старые шали, сидели две женщины, а на самой последней — парнишка в нагольном полушубке.

Дорога была ухабистая, смерзшаяся, и колеса гремели звонко, словно крупный град по железной крыше. Эта звонкость в морозной тишине леса пугала, заставляя все время быть настороже: по району ходил слух, будто в здешних лесах появились какие-то бандиты — народ грабят.

Вдали, у трех голых берез, дорога загибалась крутым коленом. С Зиминым было условлено, что у этих берез подводы встретит Чайка.

Лес по обочинам дороги стоял молчаливый, точно тоже к чему-то прислушиваясь. У подножий деревьев и в ямах крупичато белел иней. Изредка то с той, то с другой стороны доносились звуки — резкие и короткие, похожие на пощелкивание и треск охваченных пламенем дров. Шел ли кто лесом, или мороз пошаливал, надламывая сухие сучья, — это было трудно понять.

«Ну-ка, ежели не мороз, а они… эти самые бандиты… Выскочат и… ничего не поделаешь — все заберут», — тревожно думал старик.

И вдруг где-то близко раздался свист. Издали донесся ответный.

— Не отставайте! — крикнул Михеич и, натянув на уши шапку, взмахнул кнутом. Лошадь понесла рысью.

Круто завернув у берез, Михеич увидел: впереди за деревьями мелькнуло что-то черное…

На дорогу вышел Васька. Лоб у него был забинтован, и на лице и в походке стало больше самоуверенности, как у человека, который прочно занял свое место в жизни. За спиной на ремне болталась винтовка.

Засунув руки в карманы расстегнутой куртки и посвистывая, он зашагал навстречу подводам.

— Здорово, отец! Куда путь держишь?

— Не прощались, чего здороваться? — Михеич стегнул лошадь кнутом. — Н-но!

— Отец, обожди, говорю! — крикнул Васька.

— «Оте-ец», — не останавливая лошадь, со злостью передразнил Михеич. — Не припоминаю что-то, вроде и не рожал такого. Запамятовал, может? Н-но, чорт!

Лошадь рванула еще быстрее, а за ней и остальные подводы во весь опор пронеслись мимо Васьки.

— Вот дурни! Стой, говорю! — закричал он и кинулся вдогонку. Васька с трудом обогнал подводы и снова поравнялся с передней. Михеич замахнулся кнутом.

— Не балуй, чего пристал?

— Да я же знаю, куда вы едете — в зиминский отряд! — переводя дух, сказал Васька.

Старик круто остановил лошадь. Лохматые брови его приподнялись, наморщив лоб. Васька рассмеялся.

— У, какой сердитый! У нас на селе бык, и то тише.

— Откуда знаешь, куда едем? — хрипло вырвалось у Михеича.

— Вот те фунт! — обиделся Васька. — Старик ты и есть старик. По обличью нельзя, что ли, определить, что партизан я? Встречать вас вышел.

Подошли возницы с других подвод.

— Не знаю, поверить ли? Говорит — зиминский, а Зимин толковал: сама Катя встренет, — обеспокоенно сказал Михеич.

Залесчане оглядывали Ваську пытливо, с подозрением, и на его лице все сильнее проступала обида. Углы губ опустились.

— Эх вы… тюри! Своего не признали… — укорил он дрогнувшим голосом. — Все им начальство подавай. — и, сверкнув глазами, язвительно передразнил: — «Катя встрянет!» А я-то, по-вашему, что же? Вот уйду сейчас — и плутайте по лесу.

Сдвинув шапку, Михеич почесал за ухом.

— Да ты не горячись, — сказал он сердито. — Мы ему питание, одежду везем, а он — нос кверху: «Уйду — и плутайте по лесу».

Лицо Васьки расплылось в улыбке.

— Во-первых, я никуда не уйду… а во-вторых, мы-то для себя, что ли, торчим в лесу? Для вас же. Вот и в расчете. А за питание и одежду, конечно, спасибо и от меня в отдельности и от всего партизанского отряда.

Михеич одобрительно усмехнулся.

— Шустер! — сказал он, покачав головой. — Ладно уж, поверю тебе… Ехать-то по дороге?

— Сейчас мы это организуем, — пообещал Васька. Плутовски поглядывая на залесчан, он вложил в рот два пальца и свистнул.

В той стороне леса, откуда он появился, прозвучал ответный свист, и опять стало тихо. Где-то близко хрустнул сухой сучок. Васька снял с плеча винтовку, щелкнул затвором и спокойно присел на телегу рядом с Михеичем.

У старика опять зашевелились подозрения. «Вроде и соответствует, а там кто ж его знает… могут и бандиты знать о зиминском отряде».

Почувствовав на себе его взгляд, Васька зевнул намеренно громко и прицелился из винтовки на верхушку надломленной сосны.

— Малец! — тихо позвал Михеич. Васька промолчал.

— Сынок, ты и впрямь из зиминского отряда? Не обманываешь?..

Васька прищурился.

— Сы-но-ок?.. Что-то не припоминаю, вроде не рожался от такого. Запамятовал, может?

— Шустер! — проговорил Михеич, поглаживая заиндевевшие усы, и в его голосе уже отчетливо прозвучало восхищение. — Зовут-то как?

— Василь Филиппыч, папаша.

— Филиппыч? Ишь ты! И скажешь, к слову, тоже немцев убивал?