Чтение онлайн

— И что ты с ним намерен делать?

— Допрошу и Гаспару отдам.

Генерал понимающе кивнул, встал и прошелся по кабинету.

— Я подумал и решил отправить тебя к морискам.

— Зачем?

Генерал остановился и с насмешкой посмотрел на Томазо:

— Вот все тебе надо знать! Попробуешь уговорить их признать крещение и остаться в стране.

— Вы же знаете, что это бесполезно.

— Конечно, знаю, — вздохнул Генерал. — Но сделать это все-таки придется. Поезжай, Томас, поезжай…

Томазо пожал плечами. Генерал знал больше его, и у старика явно были какие-то свои расчеты.

Мади аль-Мехмед узнал о визите посланника Ордена от прибывшего из города лазутчика.

— Он во мне сразу мусульманина опознал, Мади-ага, — задыхаясь от бега и волнения, выпалил юнец. — Подозвал и говорит: передай вождю, я сегодня буду.

Мади потрясение хмыкнул, приказал мужчинам готовить оружие, а к вечеру на перекрытой каменным завалом тропе появился всадник — один.

— Мир вашему дому! — крикнул всадник.

Мади отложил мушкет в сторону и вышел из укрытия.

— Зачем пришел?

— Я пришел с миром, — спустился с коня посланник и подошел к завалу: — Мади?! Мади аль-Мехмед?!

— Вы?! — потрясение выдохнул бывший судья.

Перед ним стоял тот самый сеньор с лицом нотариуса, что в свое время отнял у него Олафа Гугенота.

— Я хочу предотвратить кровопролитие, — с явным усилием выдавил сеньор.

— Проходите, — мрачно кивнул Мади и повернулся к бойцам: — Пропустить.

Томазо честно потратил на уговоры всю ночь. Но, по большому счету, возразить мусульманскому вождю было нечем.

— Хорошо, Томазо, предположим, что мы не станем воевать, — недобро усмехался Мади аль-Мехмед. — Но что тогда?

— Можно признать крещение… — начал Томазо и осекся, такой зрелой ненавистью повеяло от старика. — Или спокойно и организованно выехать из этой враждебной страны и объединиться со своими единоверцами.

Бывший судья прокашлялся, достал из шкатулки текст королевского указа, долго искал нужное место и наконец показал его исповеднику.

— Вот здесь, — ткнул он пальцем в почти затертую от прикосновений строку, — нам запрещено выезжать в Гранаду и те страны, с которыми Папа в ссоре. Верно?

Томазо нехотя кивнул. Указ действительно запретил это.

— А в католических странах нас ждет совершенно то же самое! — горько рассмеялся вождь. — И куда нам бежать?

Томазо молчал. Морисков охотно принял бы турецкий султан, но переплыть Средиземное море стоило денег. У обычных крестьян таких денег никогда и не было.

— Значит, нам остается воевать, — подвел итог разговору Мади аль-Мехмед. — До последнего мужчины. И это не придурь выжившего из ума старика. Вы сами загнали нас в состояние войны.

Томазо молчал. Он знал, что это правда, лучше, чем кто-либо другой.

«В конце концов, я сделал все, что мог», — думал он и, вернувшись в город, первым делом разбудил отсыпавшихся в гостином дворе многократно проверенных в деле доминиканцев. Пора было начинать выполнение второй части приказа Генерала.

— Ну что, готовы?

— Конечно, святой отец, — насмешливо ответил старший. — Мы уже лет двадцать как готовы.

— Тогда к делу.

Доминиканцы принялись переодеваться в мусульманские одежды, затем заказали прислуге завтрак, а Томазо разложил на столе карту и стремительно распределил секторы.

— Значит, так, — подозвал он жующих монахов. — Вот ваши сектора. Каждому свой.

— И долго нам этим заниматься? — насмешливо спросил старший.

— Пока у них охота воевать не отпадет, — серьезно ответил Томазо. — Вы это и сами увидите.

Доминиканцам поручалось рассредоточиться по всей горной части провинции и систематически уничтожать мусульманских вождей — до тех пор, пока община не распадется или не примет изгнание как неизбежность.

— Опасное вы нам дело поручили, святой отец, — хмыкнул старший.

— Других у меня не бывает, — отрезал Томазо.

Бруно сидел в подвале Сан-Дени уже третью неделю и каждый день отыскивал все новые доказательства тому, что понял под пытками. Если бы звезды и впрямь руководили жизнью, то все должно было циклически повторяться, и каждые 532 года, в каждом Великом Индиктионе, точно такой же Бруно должен был сидеть в точно такой же камере и думать точно такие же мысли. И это было бы идеально.

Однако Бруно знал: ни второго такого монастыря, ни второй такой камеры, ни тем более второго такого Бруно не будет, ибо шестеренки слишком быстро стираются. И лишь самый бесталанный ремесленник станет заново повторять ту же самую конструкцию Вселенских курантов вплоть до деталей.

«А может, Господь и впрямь бесталанен?»

Бруно не взялся бы утверждать это со всей уверенностью. Худо-бедно, однако Бог подчинил все живое ритму суток и смены сезонов. Да и маятники душ, подчиненные колебаниям от добра к злу, неплохо сдерживали человека в заданном ритме бытия. И даже намеченный Господом Апокалипсис был просчитан.

— Ибо что такое 24 старца, окружающих Сына человеческого на престоле, как не 24 часа суток?

И тем не менее мир жил в полном беспорядке, и самая малая божья тварь могла изменить почти все. Отсюда, из окна подвала, двор неплохо просматривался, и Бруно просто видел доказательства этому — почти каждый день.

На первый взгляд механическим порядком было пронизано все. Монахи жили строго по приказу: ходили на службу, на работу, отдыхали, играли в салки и расходились по кельям. А однажды в котел с монастырской кашей влетел воробей, и все сломалось мгновенно. Сначала охнул и метнулся к котлу повар, затем поднялся жуткий хохот, и воробья принялись вылавливать всей братией, затем появился старший по кухне, и в конце концов четкий распорядок дня рухнул — целиком.

Даже на третий день монахи все еще вспоминали перепачканного воробья и смеялись, а на четвертый день Бруно впервые услышал здесь же придуманное меткое выражение «как воробей в каше». Стоило его произнести, и монахи тут же понимали, насколько влип человек, а главное, насколько он сломал всем остальным заранее выстроенные ими планы. Словно волна от брошенного в озеро камня или словно метка охрой при выверке курантов, это выражение переходило от шестерни к шестерне, пока однажды Бруно не услышал его от самого настоятеля на одном из обычных вечерних разносов.