Чтение онлайн

— Монету уцененную чеканят лишь потому, что королю не хватает золота, — терпеливо объясняли члены Лиги, — а все золото в руках у евреев!

И когда до людей начинало доходить, предъявлялся последний — теперь уже сугубо религиозный — аргумент:

— Они же не признают завета Христова: «Отдай последнюю рубашку»! Именно от этого все зло и неправда!

И в конце концов простые арагонцы, уже представившие себе, как здорово было бы, если бы все евреи и мавры, евангелисты и гугеноты, гранды и купцы отдали простым людям все свои рубашки, начали соглашаться.

Вот тогда за подписью короля и королевы вышел новый указ. Отныне на всей территории Арагона и Кастилии евреям было запрещено заниматься обменом монеты и предоставлением богопротивных ссуд под проценты.

Потому что только так можно было достичь обещанного пророками всеобщего благоденствия.

Бруно сидел в камере тюрьмы Инквизиции, день за днем слушал жалобы беглых монахов и все лучше понимал: Мастер есть. Нет, это не был Господь… тот, обильно смазав шестерни вселенской машины кровью своего Сына, полностью самоустранился. Но невидимыми часами Арагона явно кто-то управлял, и его ходы были намного эффективнее, чем потуги Бруно хоть как-то управлять своим городом.

Едва денежное равновесие пошатнулось, тысячи и тысячи ремесленников и крестьян стали переходить в руки монастырей за долги, и многие, особенно молодые, предпочитали пожизненному рабству постриг. Понятно, что надежды на лучшую долю стремительно развеивались, и вскоре Арагон наполнился беглецами. Вот только ждало их всех одно: поимка, Трибунал и ссылка на строительство дорог и новых монастырей.

Жалоб и рассказов беглецов было так много, что Бруно даже начал подумывать, что удешевление монеты имело целью не только собрать золото, но и довольно быстро получить тысячи и тысячи новых рабов, тех, кто будет работать за отвар из брюквы. И жизнь их, судя по рассказам, была столь же коротка, как жизнь сунутого в горн куска древесного угля.

Эти люди не были для неведомого Мастера даже шестернями; они были топливом.

Когда пришло известие об аресте Его Преосвященства епископа Арагонского Святым Трибуналом, горожан как оглушило громом. И лишь падре Ансельмо, запинаясь через слово, отслужил по этому случаю большой благодарственный молебен. А уже через день арестовали и настоятеля бенедиктинского монастыря падре Эухенио.

Арест произвел брат Агостино Куадра — лично. И когда Мади аль-Мехмед узнал об этом, он собрал всех альгуасилов, дал им время для молитвы и двинулся на штурм Трибунала. А когда подошел к воротам, обмер: занятое Святой Инквизицией помещение охраняло человек сорок — все бенедиктинские монахи, скорее всего те, что и донесли на падре Эухенио.

— Изменники! — выдохнул Мади и бросился в монастырь.

Поверить, что восемьсот с лишним братьев не смогут отбить своего пастыря у предателей, было сложно. Но судья тут же увидел: монахи смертельно напуганы.

— Все, сеньор аль-Мехмед, — печально улыбались они, — нет больше нашего бенедиктинского монастыря. И нас тут тоже считай что нет, — по разным монастырям раскидывают.

— А кто же будет всем этим управлять? — потрясение обвел руками судья огромные мастерские.

— Орден… — тихо отвечали монахи, даже не считая нужным пояснять, о каком Ордене идет речь.

А еще через день в город приехал человек Ордена. Деловито обойдя новую собственность первого помощника Папы, он тут же назначил нового настоятеля, приказал немедленно возобновить работу мастерских и лично, безо всякой охраны, пришел в городской суд.

— Сеньор Мади аль-Мехмед?

— Да, — встал из-за стола судья.

— Во исполнение королевского указа вы обязаны закрыть меняльную лавку семьи Ха-Кохен.

— А кто будет выдавать ссуды и менять монеты? — опешил судья.

— Орден, — сухо ответил монах. — Я уже выделил помещение и назначил ответственных братьев.

Разумеется, Мади отказался. Исполнить указ короля и запретить евреям их ремесло стало бы верхом беззакония. Но у него осталось такое чувство, как будто его город разбирают на части и процесс этот необратим.

Томазо потрудился на славу. В считанные дни несколько сотен ссудных лавок и обменных контор Ордена заработали по всему Арагону. Собственно, перехват ремесла произошел по всей католической Европе, но деталей Томазо не знал, а на все его расспросы Генерал отвечал только одно:

— Встанешь на мое место, сам все узнаешь. А пока ты отвечаешь только за Арагон. Вот Арагоном и занимайся.

Разумеется, выдавившие евреев орденские, конторы тоже не могли себе позволить менять луидоры на мараведи по номиналу, но и переводы внутри страны, и выдачу ссуд структуры Ордена гарантировали. И все-таки люди этих лавок сторонились.

Хуже того, кое-где указ подстегнул сопротивление королю, и гранды тут же влезли в немыслимые долги — само собой, не к Ордену, а к евреям, вооружили всех, кто был способен держать мушкет или хотя бы копье, и три четверти Арагона фактически оказалось вне пределов королевской власти. Теперь от масштабной войны с Бурбонами их удерживало только отсутствие решения Верховного судьи Арагона. И вот здесь роль бежавшего Антонио Переса возрастала как никогда ранее.

Первым делом от имени короля был отправлен запрос о возвращении Антонио Переса в королевскую тюрьму как виновного в предоставлении королю лживых донесений.

Верховный судья рассмотрел предоставленные ему документы и отказал.

— Я пришел к выводу, — сухо произнес Хуан де ла Нуса при встрече с главой депутации короля, — что Перес невиновен, а Его Высочество загодя приготовил ряд провокаций, направленных на подрыв суверенитета Арагона.

Понятно, что, говоря «Его Высочество», превосходно информированный о состоянии умственного благополучия короля Верховный судья имел в виду Орден. И понятно, что секретные сведения о планах Короны, то есть Ордена, предоставил ему Антонио Перес.

Тогда Переса обвинили в раскрытии государственных тайн, а главное, в фальсификации документов, и бывший королевский секретарь немедленно нанес ответный удар.

— Вот оригиналы писем, — аккуратно выложил он перед Верховным судьей стопку бумаг. — Да, юный Бурбон их не писал — вы и сами знаете почему.

Присутствующие представители кортеса, почти все — юристы, понимающе улыбнулись.

— Но уж почерк духовника королевы-матери вы, надеюсь, узнаете… да и рука Папы всем вам известна прекрасно…