Часовщик
Шрифт:
— У нас колдуй не колдуй, а если руки не оттуда растут, стрелка и с места не двинется!
Брат Агостино, показывая, что дискуссия закончена, повернулся, чтобы уйти, и тогда снова подал голос Мади аль-Мехмед:
— Подождите, коллега…
— Да? — обернулся монах.
Судья поднялся со своего стула и оглядел площадь.
— Мне доводилось расследовать дело о колдовстве. Четырнадцать лет назад. Помните?
Горожане одобрительно загомонили; здесь многие помнили это нашумевшее судебное расследование.
— Тогда, — напомнил Мади, — втирание колдовской мази привело к страшным волдырям, а затем и смерти четырех женщин.
Святые отцы переглянулись; они еще не понимали, к чему клонит судья.
— И пострадали не только сами женщины, — возвысил голос Мади. — У них остались дети-сироты, то есть в деле о колдовстве был налицо малефиций — вред.
Он оглядел площадь.
— Я приговорил ведьму, продавшую мазь, к смертной казни через повешение. Как я полагаю, справедливо.
— К чему вы нам это рассказываете? — занервничал сеньор с лицом нотариуса.
Мади сделал знак, что он все сейчас объяснит.
— В том, что касается колдовства, церковь, разумеется, осведомлена лучше остальных, — признал он. — Возможно, вы даже докажете, что Олаф Гугенот — колдун.
Сеньор с лицом нотариуса все еще не понимал, к чему клонит судья, и было видно: нервничал все больше и больше.
— Но в том, что всю жизнь делал Олаф Гугенот, — завершил Мади, — я не вижу никакого вреда! А если нет вреда, не может быть и наказания. Это и есть основы правосудия.
Горожане восторженно заголосили, а святые отцы переглянулись. Сеньор с лицом нотариуса подошел к Комиссару Трибунала, они обменялись быстрыми, короткими фразами и явно пришли к соглашению.
— Вред колдовством Олафа Гугенота нанесен был! — перемогая гул толпы, выкрикнул монах.
— Какой?! Кто пострадал?! Где свидетели?! — затребовали мастера.
— Все есть, — успокаивающе выставил крепкие ладони перед собой Комиссар Инквизиции Агостино Куадра. — Я же говорю, у Трибунала все есть…
Отсюда, из башни курантов, Бруно мог видеть только затылки мастеровых. Они стояли лицом к магистрату и спиной к церкви. Но то, что часы городской жизни застопорило, понял сразу.
Постанывая от боли в избитом теле, Бруно спустился по лестнице, ругнувшись, поднял оброненный в пролет кем-то из непрошеных гостей часовой щуп, запахнул украденный у Амира сарацинский халат поплотнее, прошел полтора десятка шагов и оказался в толпе. От нее исходил вибрирующий гул — точь-в-точь как если бы соскочившие со своих мест шестерни со скрежетом истирали одна другую.
Томазо следил за тем, как сопротивляется брат Агостино натиску мастеровых, с напряженным вниманием.
— Свидетеля! — кричали часовщики. — Покажите нам свидетеля!
— По уставу Инквизиция не имеет права… — пытался перекричать толпу Комиссар Трибунала.
— Свидетеля давай, свиное рыло!
Толпа разогревалась все сильнее. И когда опытные доминиканские бойцы под напором толпы, прикрывая спины друг другу, начали медленно отступать к магистрату, Томазо понял, что свидетеля придется предъявить. Иначе — беда.
— Хорошо! — поднял он руку, едва в них полетели огрызки яблок, а затем и чей-то деревянный башмак. — Я покажу вам свидетеля!
— И где он?!
Исповедник обвел толпу внимательным взглядом. Он видел этого парнишку в толпе не так давно.
— Марко! Где ты?! Подойди сюда!
Ремесленники завертели головами, пытаясь понять, какой именно из нескольких городских Марко согласился сделать навет на мастера самого могущественного цеха в городе. С краю даже возникла короткая свалка — били, не разобравшись, абсолютно не причастного к делу Марко-золотаря.
— Марко Саласар! — требовательно повторил Томазо. — Подойди к магистрату, я сказал!
Он знал, что должен вытащить сюда свидетеля во что бы то ни стало, иначе и впрямь изваляют в перьях.
— Не бойся, Марко!
В центре толпы возникло какое-то движение, и Томазо с облегчением вздохнул. К магистрату, вжимая голову в плечи и стараясь не смотреть по сторонам, пробирался согласившийся дать показания на Олафа подмастерье.
«Ну, слава богу!»
А когда до ступенек магистрата осталось полтора десятка шагов, Марко вдруг словно споткнулся, и вокруг него мгновенно образовалось пустое место.
— Черт!
Единственный свидетель обвинения Олафа Гугенота в колдовстве лежал на брусчатке лицом вниз и не подавал признаков жизни. Томазо сбежал по ступенькам, раздвигая мастеровых плечами, пробился к парнишке и присел.
— Марко…
По ржавой от железной пыли рубахе свидетеля быстро расползалось багровое пятно.
— Врача! — заорал Томазо. — Быстро врача!
Двое стоявших прямо за спиной у Бруно мастеров прекрасно все видели. И они знали: кто бы ни был этот парень в сарацинском халате, он свершил правосудие. Ибо Марко посягнул на самое святое — круговую поруку цеха.
— Беги, — рывком сунул мстителя за свою спину один из мастеров, и второй тут же встал рядом.
— Врача! — орал человек с лицом нотариуса. — Быстро врача!
И обильно смоченные только что пролитой кровью невидимые шестерни города дрогнули и сдвинулись с места. Чего-то требовал склонившийся над телом студент медицинского факультета Амир, орали друг на друга святые отцы, но Олафа уже выводили из недостроенного здания монастыря, а ремесленники мигом потеряли всякий интерес к делу.
— Привет, Олаф!