Чаша терпения
Шрифт:
– Милый мой, какая разница, когда помешался Уорнер...
– Разница немалая, - ответил я как можно тише.
– В апреле взрыв на базе, а летом у стен базы вы с Марио ловите уродцев. Докатилось?
– Признаться, не докатывается.
– Через семь лет землетрясение в Сигоне, а через несколько недель там начинают копошиться обезображенные твари.
– Но в таком случае надо немедленно...
– Не повышай голос!
– одернул я ее.
– Все это пока еще предположения. Нужны веские доказательства.
Тут я подумал, что уподобляюсь Зоне, и замолчал.
Молчала и Антонелла, глядя сквозь меня. Медленно раскручивающийся вал кошмара увлекал нас за собою ввысь, к холоду мертвых вечных снегов, но скоро, скоро начнется соскальзывание в пропасть, в немолчно ревущие воды, сумеречные и злобные...
– Пока что, Антонелла, уродство затронуло кроликов, мышей, ящериц, жучков-паучков. Одним словом, наших сводных братьев по живой природе. Плюс эпидемия безумия у людей, так сказать, уродливое вырождение разума, повреждение духа. А вдруг повредится и плоть?
– Что ты хочешь этим сказать?
– мертвым голосом сказала Антенелла.
– Не сказать, а спросить. У работавших там рождались когда-либо уроды?
По лицу ее пробежала судорога. Она закрылась ладонями, как от удара.
– Только не это! Нет!
– выдохнула она.
– Нет, не смеешь, живодер! Лопатой, скребком - в чужие души - не смей! Ройся в своих курганах, в трухлявых свалках, но нас, живых, - не трогай!
– Она схватила сумочку, перескочила через подоконник, побежала по набережной, натыкаясь на испуганных прохожих.
А я еще долго сидел за столом под учтивыми взглядами ко всему привычных официантов... Вал надвигающегося кошмара... Медленно раскручивающийся вал.
И снова воззвал я к Снежнолицей:
– ЭОНА! УБИЙЦ С ПОЮЩЕЙ ГОРЫ НАДО УНИЧТОЖИТЬ!
– МЫ НЕ ЗАКОНЧИЛИ СБОР ДОКАЗАТЕЛЬСТВ.
– ЭОНА! РАЗВЕ НЕ ВИДИШЬ: ДО КРАЕВ НАПОЛНЕНА ЧАША СТРАДАНИЙ! НЕ ВИДИШЬ РАЗВЕ? И ЛЬЕТСЯ ЧЕРЕЗ КРАЙ!
– ПОМНИ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ДРЕВНИХ:
НЕ ПРОЙДЯ СТРАДАНИЯ ЗЕМНЫЕ, НЕЛЬЗЯ ОТОЗВАТЬСЯ НА ЗЕМНЫЕ СТРАДАНИЯ
– ЭОНА, ЧТО ЭТИ, ЗАОКЕАНСКИЕ СВОЛОЧИ, ТВОРЯТ!
– ПОМНИ ПРЕДОСТЕРЕЖЕНИЕ ДРЕВНИХ:
ЗАМЫШЛЯЙ И ТВОРИ, ЧТО УГОДНО НО БЕРЕГИСЬ ВОЗМЕЗДИЯ!
– Я ТРЕБУЮ ВОЗМЕЗДИЯ, ЭОНА!
9. Поющая чешуя
– Антонелла, пожалуйста, выслушай меня!
Частые гудки. Она бросала трубку при первых звуках моего голоса. Попытаться найти ее дома и объясниться? Сицилия не то место, где наносят визиты без приглашения.
На третий день после ее слепого бегства по набережной я обнаружил в баре "Золотой раковины" Марио.
Он дожидался меня еще с обеда, успев справиться с бутылкой виски. Черная щетина на впалых щеках.
Невидящий взгляд исподлобья. "Вот и узнал про смерть Катерины", сразу, подумал я и повел его к себе.
– Что ты натворил с Антонеллой? Почему она плачет с утра до вечера? угрюмо спросил он.
– Ты, орел. залетный, забыл кое-что! У нее есть. муж. И брат.
Как поступают у нас с невежливыми кавалерами, знаешь? Без учета прошлых заслуг, спаситель.
Стоило большого труда усадить его в кресло и успокоить.
– Марио, я сам ничего не понимаю. Единственное, что я натворил с Антонеллой, - это поинтересовался, 1е рождались ли уроды в семьях вольнонаемных, на американской базе. Не предполагал, что она примет так близко к сердцу. Извини.
Он попросил еще выпить. Я налил полфужера клюквенной водки, он залпом опрокинул, закашлялся. После сказал, уже не так зло:
– Допустим, не моя, а твоя сестра дважды рожала бы увечных. Ты как бы себя чувствовал, спаситель?
Уроды от Антонеллы? Ее красота, выпестованная в колыбели времени красотою неба, моря, гор и лесов, ее красота, сама, как мне казалось, подчиняющая законам прекрасного облик^земных просторов, - разве может ее красота соскользнуть в бесформенное, безобразное? Если природа начинает самоистязание, то почему?
Или: за что? Ее красота...
И тут я опомнился, ощутив, что начинаю думать об Аптонелле, как о Снежнолицей.
– Твоя сестра не говорила мне о детях, поверь, - сказал я.
– Кто захочет хвастаться сросшимися мертвыми близнецами? Или младенцем, круглым как шар, с лапами бегемота. Да, бегемота... Он... Выродился четыре года назад... Антонелле сказали, будто тоже мертвый.
Но он жив! Он в интернате, на Монте Пеллегрино.
Я туда заглядываю иногда. Вожу леденцы. Его зовут Колосс, он начал говорить в полгода, и своими вопросами хоть кого поставит в тупик. Но как он ужасен, святая мадонна. Ты бы заплакал, посмотрев на него.
– Хочу посмотреть на него, - сказал я.
– Когда?
– Допустим, сегодня же. Возможно?
Он задумался, потом сказал:
– Время удобное. Начальство интернатское уже отбыло. Но зачем тебе это, спаситель?
– Затем же, что и тебе, - ответил я.
Мы спустились вниз. Я взял в баре две коробки шоколадных конфет. Усадил Марио в машину. Завернул к бензоколонке. Тени кактусов и пиний частоколом подпирали дорогу к Лебединому мысу. Острия теней целились в темно-синий залив с пышными кружевами волн.
Открылась рощица низкорослых дубов, мы завернули в нее, съехав с асфальта. Вскоре петляющий проселок взбежал на крутой холм, откуда я увидел железную высокую ограду, всю увитую виноградными лозами, а за оградой - двухэтажное серое строение с зарешеченными окнами.
По совету Марио я остановился на холме и дальше пошел пешком. Марио остался в машине. Он не хотел показываться пьяным на глаза старшей сестре, которая, по его словам, отличалась свирепостью,
Возле ворот я трижды нажал фарфоровую кнопку звонка. Через некоторое время из интерната показалась величественная дама в белом с высоко взбитыми рыжими волосами и прошествовала ко мне.