Чтение онлайн

Он мог бы перенести войну в Фессалию или в Македонию, в плодородные края, где эти галльские и германские желудки получили бы возможность отъесться; он не сделал этого.

Впрочем, возможно, еще было время. Сципион был направлен в Македонию с двумя легионами. Если Цезарь сделает вид, что последует за ним, то наверняка Помпей, больше, чем когда бы то ни было влюбленный в свою жену Корнелию, не позволит Цезарю уничтожить своего тестя и два его легиона; если же Помпей, вопреки ожиданию Цезаря, переправится за море и вернется в Италию, Цезарь обойдет через Иллирию и явится дать ему бой под стенами Рима.

Так что он начал с того, что позаботился о лечении раненых и больных; затем, под покровом ночи, он отправил раненых, больных и всю поклажу в сопровождении одного легиона и с приказом не останавливаться, пока они не доберутся до Аполлонии.

Основная армия должна была выступить только к трем часам утра.

Но когда армия была извещены об этом, и узнала, что Цезарь принял это решение потому, что она плохо сражалась, среди солдат воцарился траур. Девятый легион, который так легко уступил врагу, охваченный страхом, в полном составе явился к палатке Цезаря и просил его наказать их. Цезарь наложил несколько легких наказаний и утешил своих солдат:

– Вы будете отважнее в другой раз, – сказал он; – но я должен дать вашему страху время успокоиться.

Солдаты настаивали, чтобы им позволили взять реванш немедленно. Цезарь категорически отказал им в этом, и повторил приказ выступить из лагеря в три часа утра. Они зашагали к своему старому лагерю в Аполлонии. Приказ был выполнен в том смысле, в котором он был дан.

Цезарь покинул лагерь последним, с двумя легионами и с трубачами во главе. – Отступать без шума, это значит не отступать, а спасаться бегством. На рассвете Помпей бросил на арьергард Цезаря свою конницу. В лагере Помпея был праздник и ликование. Напрасно Цезарь трубил в свои трубы: Цезарь не отступал, он бежал, он был повержен.

Они взяли пятьсот человек пленных; Лабиен, поклявшийся, что он не сложит оружия, пока его прежний полководец не будет побежден, добился права распоряжаться ими по своему усмотрению; Помпей сделал вид, что подумал, будто это для того, чтобы помиловать их, и отдал их ему. Закон, принятия которого добивался Катон, и который гласил, что ни один римский солдат не будет убит вне поля боя, был презрен.

– Ну что ж, мои старые товарищи, – сказал им Лабиен, – выходит, с тех пор, как мы расстались, вы приобрели привычку бежать от врага?

И он приказал умертвить их от первого до последнего.

Как Цезарь и предвидел, Помпей пустился за ним в погоню. Многие советовали Помпею перебраться в Италию, отвоевать обратно Испанию и вернуть себе тем самым обладание прекраснейшими провинциями империи; но бросить Сципиона, но отдать Восток варварам, но разорить римских всадников, оставив Цезарю Сирию, Грецию и Азию, немыслимо!

Да и, впрочем, разве Цезарь не бежал от него? разве не следовало нагнать его и покончить с этой войной одним махом?

Помпей разослал письма царям, полководцам и городам, как если бы он уже был победителем. Его жена Корнелия с сыном была в Милилене; он послал к ней гонцов с письмами, в которых он сообщал ей, что война уже закончена или почти закончена.

Что же касается друзей Помпея, то их вера в него проявилась любопытным образом. Они уже делили между собой имущество и должности, которые останутся после Цезаря; особенно горячил их честолюбие сан верховного понтифика, который должен был остаться вакантным. Кто же станет верховным понтификом вместо него? Лентул Спинтер и Домиций Агенобарб вполне имели на это право; но Сципион был тестем Помпея.

Чтобы не терять времени даром в ожидании, некоторые отправили своих друзей или своих управляющих в Рим, чтобы те заняли для них дома по соседству с Форумом; тогда они могли бы прямо с порога, так сказать, домогаться должностей, которые рассчитывали просить для себя.

В лагере Помпея занимались тем же, чем восемнадцать веков спустя занимались в Кобленце. У Домиция был уже заготовлен список подозрительных и проект революционного трибунала.

– Составляйте ваши списки проскриптов, – говорил Цицерон, – это всегда пригодится.

– Зачем нам составлять эти списки? – говорили другие эмигранты; – добро было Сулле терять время на составление списков; мы не будем проскрибировать по головам, мы будем проскрибировать целыми толпами.

Но Помпей не так уж торопился довести дело до решающего сражения. Он знал, с кем он воюет; он с давних пор знал этих людей, непобедимых с оружием в руках и привыкших побеждать вместе; но только они постарели, и их можно истощить ожиданием, сломить усталостью. Зачем же он будет напрасно подвергать опасности своих новобранцев, посылая их на бой с этими ветеранами?

Но Помпей не был волен делать то, что хотел. В армии Помпея было столько известных людей, столько именитых граждан, столько высокопоставленных лиц, что хозяевами были все, кроме Помпея.

Только Катон был согласен с ним. Он хотел выждать время, и, в конце концов, уладить все за счет утомления и переговоров; у него все время стояли перед глазами две тысячи трупов в Диррахии и те пятьсот пленников, казненных Лабиеном.

В тот день он укрылся в городе, рыдая и покрывая голову своей тогой в знак траура.

Цицерон насмешничал больше, чем когда бы то ни было, и очень часто Помпею хотелось, чтобы этот безжалостный остроумец перешел в лагерь его врага.

Правда, и многие другие в меру своих сил вторили Цицерону. Наблюдая, как Помпей шаг за шагом следует за Цезарем, от Эпира до Иллирии, они упрекали его в том, что он хочет упрочить его положение диктатора.

– Ему нравится, – говорили недовольные, – что на его утреннем выходе присутствует свита из царей и сенаторов!

Домиций Агенобарб называл его не иначе, как Агамемноном, то есть царем над царями.