Цербер
Шрифт:
— У меня отчетливое ощущение, что все это уже было со мною, — сказала Елена Евгеньевна, передавая коньяк. — Да, я знаю, слышала от других, читала тысячу раз. Ложная память, «дежа вю», синдром «однажды виденного»… Этот лес, тьма, люди у костра. Этот поразительный свет из ниоткуда. Что же с нами всеми будет, Мишенька? Ты знаешь, я почти не боялась там, в подвале, а теперь боюсь. Что будет? Нам с тобой так много нужно сказать друг другу. Об этой далекой стране, где мы были вместе — или только будем? — о песне, нашей песне, да? Ведь у нас еще ничего толком не было… А знаешь, — сказала она, всхлипнув, — у меня там муж погиб, убили, вот…
Он стиснул ей ладошку в ответ. Не открывая глаз, попытался продолжить то, чем был занят, едва Павел объявил привал и стало необязательно заставлять себя идти.
Вновь он обращался к НЕЙ, вызывал огненные строки, и это было как биться в глухую стену. Ни буквы, ни картинки, ни звука.
— …В третий раз наш Иван поднялся. Хоть и года уж не те, и здоровьишко. Отрыл себе такую наполовину как бы землянку, бабешка какая-то колченогая с ним прижилась, глядь — там и робятенок-другой. Хозяйство — курей пара да коза лядащая, огородик… Но тут — во судьба-судьбина! — землетрясение! Сроду в том в дремучем, в нашем то есть, краю ни про какие трясения земли не слыхивали, а тут — на! Треш-ш-шына прошла а-глубоченная! И надо ж такому быть, всех мимо, а Ванькина земля, с козой, женой, ребятами золотушными и огородом — как есть ухнула. Ни вот столечко не осталось на проживание бедолаге, и сам-то уцелел потому — к соседу ходил дратвы занимать, седьмую заплату на обутку мастерить. Тут уж чего делать…
Павел встал, прошел, косолапя, к куче дров, выбрал полено потолще.
— Пашк! Что дурью мучаешься, которое тебе? — сказал Гоша нетерпеливо. — Чем кончилось-то?
Обломок в половину ствола поднял из костра ворох искр. Вернувшись, Павел сел по одну сторону с Андреем Львовичем, который слушал побасенку не так внимательно, как все предыдущее. Может быть, он ее знал.
— Делать, говорю, осталось только идти топиться. Взобрался мужичок на высокий по-над речкой утес, да ведь надо ж узнать, с чего житье-то поломано. Помолиться напоследок тоже. Вот и говорит он так: «За что караешь, Всемогущий! Жизнь моя у тебя на ладони. Грешил не больше других, работал по мере сил, а то и сверх того, добывал хлеб скудный в поте лица. На тебя не возроптал за беды мои, что посылал ты мне беспрестанно. А за что? Теперь вот утоплюсь с горя, какая моя в том вина? Ответь хоть напоследок, а?..» А тот ему сверху и говорит…
Он неторопливо положил кусок мяса на кусок хлеба и прожевал. Хитро прищурился.
— Отодвинул руцею облачко и так отвечает: «Что ж, Иван, твоя правда. Вижу я, хороший ты человек, и беды, тебе мною ниспосланные, в примете на иных грешников, несуразны. Но… — Павел сделал полагающуюся паузу. — Но не люблю я тебя!»
Все помолчали, переваривая.
— А! — сказал Гоша. — Точно, про нас. Га! Ну-ка, где там наши граммчики, остались еще? Молодец, Пашка, а то я тут, правду сказать, как в яме — ни черта достать не могу. Вот выйдем куда-нибудь, тогда уж…
— А мораль? — спросил вполоборота Андрей Львович. — Какую мы видим здесь мораль?
— Такую, что с большим, я извиняюсь, прибором положить мне на то, что кто-то там меня любит или не любит, если за ту любовь приходится расплачиваться собственной шкурой. Самая естественная идея, не правда ли? — Павел снова выдержал паузу. Он перестал придуриваться. — Но и ему с еще большим прибором положить на меня. Или пусть даже — ей, в смысле ЕЙ, Братка. Вот такая здесь мораль, мерсье-дамм, — закончил он в своем обычном тоне.
— Ну, ты разъяснил, — сказал Гоша.
— Но послушайте, это же то самое, о чем я вам и говорил! — воскликнул Зиновий Самуэлевич. Михаил судорожно вздохнул.
«Ну, что же ТЫ! — отчаянно думал он. — Где ТВОЙ обещанный лучик надежды? Или не заслужил я? Никто из них не уйдет отсюда, это я понимаю. Пусть. ТЕБЕ так угодно — пусть. Но оставь хотя бы ее. Ее одну. Оставь, какой бы ни быть ей после того, что ТЫ с нею, с ними всеми сотворишь. Прошу, оставь!»
— Миша, Мишенька, что с тобою? У костра, за разгоревшимся пламенем, Андрей Львович встал во весь рост.
— Минуту внимания всем. Лена, особенно к тебе относится. Постарайся держать себя в руках. С этого момента все вы считаетесь мобилизованными и безоговорочно подчиняетесь мне как своему руководителю. Все вы помимо того, что являетесь обладателями определенных аномальных способностей, еще и граждане той страны, государства, на территории которого имеете честь находиться. Если кто в горячке забыл, я напоминаю. В этом государстве проблемами, подобными вашей, занимаюсь я. Смею уверить, достаточно углубленно. Также уверяю, что ничего особо исключительного, в чем вас так хотел уверить уважаемый Михаил Александрович, вы не представляете. В свое время я ознакомлю вас с соответствующими материалами и сведу с людьми, которым доступны и ваши возможности, и многие другие. Касаемо сообщений, которые вам делал Михаил Александрович, я склонен считать это своего рода навязчивой идеей, вызванной… переутомлением.
Сразу хочу успокоить, что все имевшие место трагические происшествия, которым я был свидетелем или, возможно, бывшие с вами ранее, ни одному из вас в вину поставлены не будут. Кроме Михаила Александровича, о котором разговор особый.
О дальних планах пока говорить не станем, все узнаете, но вот Елена Евгеньевна на свое положение, материальное и любое другое, не жаловалась… до последнего времени. Ведь так, Лена? Кстати, подношение мое цело? Я уж по возвращении тебе каталог дам, чтобы ты своими глазами прочитала, что это, откуда и сколько стоит. А то бросаешься, как стеклом… и это я знаю, знаю.
Сейчас свертываем лагерь, все отдохнули, движемся в направлении юго-восток, это самая ближняя оконечность леса. Там и до Старохолмска рукой подать. Да, — сказал Андрей Львович, как бы спохватываясь, — к сведению присутствующих, господин Верещагин, — кивок Павлу, у которого в руках уже давно появилось по автомату, — полностью на моей стороне и разделяет все вышесказанное. Это если кто-то захочет мне помешать. У меня все, я кончил.
Один автоматный ствол ни на миллиметр не отклонялся от прямой, связывающей его с сердцем Михаила, другой обращен к Гоше и Зиновию.
Елена Евгеньевна неслышно ахнула.
— Паша, вы…
— Прости уж, Братка, так оно надежней будет. Я ведь давно этого хотел, не говорил только. Леночка, не подумайте, я Миньке вреда делать не собираюсь, он только на прицеле у меня побудет. Гоша, Зиновий, тоже не рыпайтесь, я голыми руками вас сделаю. Гошка, слыхал, с приемчиками твоими? А ты, Лена, знай, если со мной что, у меня рука и сама выстрелит, глупостей не надо. Минь, подтверди.
— Да, — подтвердил он.
Елена Евгеньевна смотрела завороженно. Она уже не видела Павла, не слышала его слов, как перед этим не слыхала и половины из говорившегося Андреем Львовичем.