Цепь
Шрифт:
Ну, чьи стихи, джигиты?
Мы напряженно смотрели в лицо шефа.
— Не напрягайтесь понапрасну… Это великий туркменский поэт Махтумкули.
Мне почудилось, что Веня даже вздрогнул. Вздрогнешь, если твой строжайший шеф вдруг начинает читать наизусть стихи восточных поэтов… А Полковник добавил:
— Вы думаете, что я, кроме ваших рапортов и протоколов, больше ничего и не читаю да? Эх вы, птенчики родимые,
Да, таким Кирилла Борисовича Хазарова никто у нас не видел, в этом я могу чистосердечно поклясться!
И Веня, тот самый Веня, который прославился в управлении тем, что “читал” шефа, — этот Веня смотрел сейчас во все глаза на Кирилла Борисовича, переводил взгляд на меня, и стыла в его ярко-синих глазах мука недоумения
Вдоволь насладившись смятением, явственно читавшимся на наших лицах, Полковник сказал.
— Ребята, а это что? — Он выхватил из “ОЗП” листочек.
Это была записка, которую мы обнаружили в тайнике в квартире покойной Ксении Эдуардовны Галицкой. Я ее сразу узнал: записку, написанную ее рукой, но от лица мужчины. Минхан считал, что эту записку написал не кто иной, как покойный учитель Клычев, и не кому-нибудь, а самой Галицкой. И я после своей командировки в Салтановск полностью с ним согласился.
— А теперь, Виктор, открой последнюю страницу дневника и читай! — приказал Полковник. — Кстати, и ты, Вениамин, поплотнее к своему другу подсаживайся. Что ты сидишь, как в гостях у богатой тетушки?
Веня, по-прежнему поглядывая на своего любимого шефа, пересел ко мне. Я, открыв тетрадь, нашел последнюю страницу. Она была пожелтевшей от времени и исписана ровным, мелким почерком. Если верить тому, что почерк может дать представление о характере человека, то автор этого дневника, должно быть, обладал характером стойким и целеустремленным. Мы буквально проглотили эту страницу. И снова — в который раз за эти удивительные минуты — недоумевающе переглянулись. Мы… все это уже читали; правда, первые строки нам были неизвестны…
“…Сначала я не поверил, получив письмо от Веры. Она писала, что находится в Москве, приехала в качестве переводчицы немецкой делегации инженеров. Она писала, что ее первый муж — Глеб Саулов — умер, и у нее осталась от него дочь. Он снова вышла замуж — за Владимира Петровича Жука. Этому прохвосту все-таки удалось скрыться о ареста в свое время, и он бежал за границу. Вера хотела со мной встретиться, просила мою фотографию. Я написал ей письмо: “Я всегда любил одну женщину. Эта женщина — ты…”
А далее слово в слово шел текст записки, найденной в тайнике Галицкой. Значит, письмо написал вовсе не учитель Клычев, а комиссар Орел?! И не Галицкой, а Вере Остальской, племяннице профессора Остальского, о них я уже знал из отрывка повести Святослава Павловича, опубликованного в “Маяке”. Ну и ну!.. Черт возьми, кто такой комиссар Орел и как попал его дневник в руки Клычева? Как он, наконец, оказался в “ОЗП” Кирилла Борисовича? Кто такие Остальские? Почему Галицкая набело переписала письмо комиссара Орла, адресованное Вере Остальской?.. Вопросы, как цепная реакция, вызывали следующие вопросы…
— Дочитали до конца? — спросил Полковник. — Обратите внимание на последние строки дневника. — И он с удовольствием прочитал наизусть: — “Я хотел отослать ей письмо, но потом решил не делать этого. Это моя последняя запись в дневнике…” А Галицкая между тем именно это письмо и переписала. Почему? Как вы думаете, молодые люди? К сожалению, я тоже пока не знаю.
Мы молчали. Да, мы не были, как и наш шеф, готовы к ответу на этот, по всей вероятности, один из главных вопросов загадочной истории с которой столкнулись и в которой обязаны были разобраться до конца.
— Ну, обо всем в свое время, — сказал Полковник.
— Кирилл Борисович, — выдавил Веня, — скажите, откуда взялся этот дневник?
— Да, — подхватил я, — откуда?
Полковник рассмеялся.
— Все гораздо проще, чем вы себе сейчас начнете придумывать, — ответил он, — и заслуга целиком нашего уважаемого Минхана Ергалиевича. Ему все эти дни не давали покоя те цифирки: четыре–шестьдесят семь. Помните?
Конечно, мы помнили эти цифры, написанные Галицкой на оборотной стороне фотографии Всеволода Константиновича Лютенко. Написанные, а затем стертые… Я о них особенно хорошо помнил, даже Вене говорил накануне отлета в Дарьинск!
— Так вот, — продолжал Полковник, — Абугазин предположил, что они могут означать шифр ячейки камеры хранения на железнодорожном вокзале. Он проверил сводки происшествий по области за июнь–июль. Тут и выяснилось, что служащие камеры хранения вокзала вместе с сотрудниками транспортной милиции вскрыли — по акту — за просрочку платежа абонентом одну из ячеек. Три последние цифры этой ячейки были четыре–шестьдесят семь. И обнаружили они там старую хозяйственную сумку, а в ней лежал этот самый дневник. И лежал он у транспортников до тех пор, пока Минхан не взял его.
— Черт те что… — пробормотал Веня — Кто бы мог подумать?
Он старательно избегал моего взгляда.
— Во-во! — кивнул Полковник. — Короче, когда я его прочитал, тут же вспомнил о газете… А теперь, — резко меняя тон, заговорил наш шеф, — этот дневник надо как следует проштудировать. Вам. Не из-за него ли и вся карусель-то закручена? Забирайте вы все материалы, которые мы здесь насобирали за время вашего отсутствия, тетрадь эту. И читайте. Анализируйте. Думайте. Предполагайте. Предлагайте. Сколько вам нужно времени, чтобы все это “переварить”?