Целомудрие
Шрифт:
Подходит Павел к своему аэростату и дивится: чья это голова в фуражке с кокардой раскачивается в нем? Неужели это Гриша, серьезный военный Гриша, засел в деревянную чашку и качается но волнам?
Подходит ближе — действительно, в Павликовом чане засел военный. Он заметил уже появление хозяина, он смущенно кусает губы, потом говорит — и уж, разумеется, басом:
— Да, надумал вот взглянуть, как это… это… — Хочет выползти, но чан качается на веревках, военный Гриша зацепляется ногою — и через мгновение гулко шлепается о землю затылком: бум!
Полный искреннего сочувствия, бросается к потерпевшему Павлик.
— Вы, по крайней мере, не ушиблись? — тревожно спрашивает он, из почтения к пострадавшему говоря с ним на «вы».
Гриша поднимается, трет голову обшлагом рукава, стряхивает сено с фуражки и говорит, стараясь сохранить самообладание:
— Нет, я не ушибся… а все же… это сделано того… ничего!
Расцветший от счастья, объясняет Павлик:
— В самом деле, здесь очень удобно качаться. Надо только вылезать осторожно, — добавляет он и, видя, что Гриша начинает хмуриться, меняет тему: — Здесь лежало это без всякой пользы, и мы с поваром Александром устроили корабль.
— Да в нем можно бы и вдвоем покататься, — солидно замечает Гриша. — Места здесь хватит, а веревки выдержат. О, это так!
— Конечно, веревки крепкие, — соглашается Павлик. — Только, как бы снова…
— Да нет же, нет, — напрягши силы, Гриша поспешно бросается в чан и, беспомощно поболтав в воздухе ногами, все же залезает. — Теперь залезай и ты, только надо сначала флаг.
— Зачем флаг? — недоумевая, спрашивает Павел.
— Ах, боже мой, разумеется, флаг. Какое же судно отправляется в плавание без флага!
Павлик смущается: верно, а ведь ему и не приходило в голову, — вот что значит военный человек.
Гриша достает из кармана красный шелковый платок и, помахивая им, кричит Павлику:
— Вот и флаг, только теперь надо палку найти, для древка.
Поспешно вытаскивает Павел ручку из метелки.
— Не годится ли это?
— Хорошо! Здорово! — Гриша привязал платок к палке и водружает флаг на борту корабля. — Полезай, да скорее, а то я даю третий свисток.
Павлик помещается в чану рядом и с завистью слушает, как умеет Гриша свистать: он вкладывает в рот два пальца и свистит так оглушительно, что слезятся глаза.
— Отдай брамсы! Первая, пли! — командует Гриша и начинает раскачивать чан.
По морям, по волнам, Нынче здесь — завтра там!Они качаются с наслаждением, взлетая все выше и выше, а вот тоненький крик раздается со двора, и к ним бежит, с Марьей Михайловной в руках, кузина Лина.
— Возьмите же меня с собою! — кричит она и подбегает к морякам.
Недовольно морщится на подошедшую Гриша.
— Вот еще, брать девчонку. Да разве девчонки могут выдержать бурю кораблекрушения!
С восхищением смотрит в рот Грише Павел. Как хорошо он говорит: «Буря кораблекрушения!» Никогда не сумел бы Павлик этак сказать. Даже выговорить трудно: «Буря корабле… крушения!»
А Дина все стоит, все просит, все умоляет.
— Ну, Гриша, Гришенька! Ну возьми меня к себе, пожалуйста! Ну ради бога!
Смягчается сердце Павлика. Нет, он не может отказывать дамам. Он не военный, у него не суровое сердце, он забыл уже обиду, он только смотрит в эти милые серые, наполняющиеся слезами глаза.
— Да возьми же ее, Гриша! — решительно говорит он. — Пусть плавает и она.
— Нет, она нищать будет, — ворчит Гриша, однако протягивает ей руку. — Ну, хватайся, только уговор: не пищать.
Оба ловко подают девочке помощь и схватывают ее за локти и тянут каждый к себе; кузина Лина взвизгивает и барахтается, потом ноги ее отделяются от земли, и с отчаянным криком, при полном расстройстве корабельного хода, она вваливается в чашку и лежит перепуганная насмерть, и ее пухлые ножки в белых панталончиках навалились Павлику на плечи и грудь.
Павлик смотрит, какие смешные у нее штанишки, все в кружевах, и розовое тело блестит меж кружевом и чулком. Он и не знал, что девочки носят штаны, он думал, что штаны только для мальчишек; неожиданное открытие приводит его в смущение.
— Ну, разлеглась! — грубо говорит Гриша и грубо тянет кузину за плечи.
Нельзя девчонке весь корабль занимать: здесь помещаются матросы и вахтер.
Совершенно счастливая, садится с блистающими глазами в чану подле Гриши Лина. Она прижалась к нему, под его защиту, она схватилась за его руку и держится беспомощно… А на душе Павлика печально, завидно и грустно: ведь прижалась эта беспомощная девочка совсем не к нему.
И снова корабль потрясает отчаянный крик Лины:
— А Марья Михайловна?! Где Марья Михайловна?!
Она нагибается над бортом, видит лежащую на земле Марью Михайловну и, указывая на нее обеими руками, кричит:
— Гриша, миленький, и Марью Михайловну возьми!
— Вот уж ни за что! — отвечает Гриша презрительно, — И так тяжело, да еще брать девчонку!
— Но ведь она моя дочь, Гришенька! серьезно объясняет Лина. Разве семейные не плавают на пароходе?
— Да, семейные не плавают на военном пароходе — и ты молчи.
Вздохнув, подчиняется кузина Лина.
«Как она послушна, как покорна ему! — грустно думает Павлик. Как подчиняется во всем».
Он видит, какое счастливое у Лины лицо, несмотря на то что Марью Михайловну ей взять не позволяют; она улыбается счастливо и смотрит только на Гришу; заметив, что взгляд Павла упал на ее чулки, она степенно оправляет на себе платьице и поджимает ножки.
— Здесь так хорошо! — говорит она и смотрит на Гришу.
— Ну и пусть, и пусть! — угрюмо шепчет Павлик.