Чтение онлайн

Я улыбнулся.

— Во, вам смешно. А нам, как указ приняли, одна морока. Стоит пьяни какой-то в вытрезвитель попасть, сразу бумага к нам — принимайте меры. По положению всю бригаду надо премии лишать. Да еще по итогам месяца в райкоме и горкоме на орехи достается. А самогонщики — это вообще… Выносят детали с завода, сооружают аппараты — хоть на международную выставку. Завод электронный, что угодно стянуть можно. Вы представляете, что такое самогонный аппарат с электронным программированием?

— Туго, — признался я.

— А я теперь представляю. У одного «кулибина» изъяли. Начальник нашего райотдела признался мне, что такого еще в жизни не видел. Спилась Россия-матушка! И ни один сухой закон здесь не поможет.

— Так как нам все-таки этого человека отыскать?

— Я-то каждого из двадцати тысяч работающих не помню. Выделю вам инспектора из отдела кадров — ищите в картотеке.

Перво-наперво мы принялись за больничные листы. И вскоре Пашка сказал:

— Вот, пожалуйста, Роман Викторович Парамонов, рабочий бойлерной. Со второго по шестнадцатое августа на больничном. Непроизводственная травма. Трещина в ребре и гематома мягких частей лица. Он?

— Сейчас узнаем. Как нам его найти, Светлана Петровна?

Инспектриса ОК, дородная собранная женщина, кивнула.

— Сейчас вызовем.

Человек, которого привели к нам в кабинет, несомненно, принадлежал к племени чистопородных «синяков».

— Здравствуйте, — согнувшись, теребя засаленную кепку, произнес он.

— Добрый день.

— Мне велели зайти к вам. Но я, право, не знаю, в чем причина вашего интереса.

— Извините, какое у вас образование? — спросил я.

— Филолог. Преподавал в институте.

— Понятно. Прошу, — я указал Парамонову «а стул.

— Спасибо, — он присел.

Это был интеллигентный «синяк». Рюмка за рюмкой, и бывшие учителя, кандидаты наук, преподаватели, научные сотрудники постепенно скатываются все ниже, пока не оказываются на самом дне, работают в бойлерных и распивают спиртное в сквериках с бродягами. Ему было лет пятьдесят, его алую физиономию можно было бы использовать вместо светофора. В манере держаться, в произношении еще чувствовались остатки былой образованности.

— Как вы очутились на больничном?

— А какое это имеет значение?

— Имеет.

— Упал. С лестницы.

— Шел, упал, очнулся — гипс, — кивнул Пашка.

— Ей-богу, я не понимаю вашей иронии.

— Вот что, Роман Викторович. Нас совершенно не интересует, в каких подворотнях вы падаете. Мы не собес. Я — старший следователь областной прокуратуры. Занимаюсь расследованием тяжких преступлений.

— Ничего не понимаю.

— И не надо. Отвечайте, пожалуйста, на вопросы. И помните, что следователю врать нельзя. От этого есть хорошее лекарство — пара лет тюрьмы за дачу ложных показаний. Вы меня хорошо поняли?

— Бог мой, о чем вы? Какие тяжкие преступления? Какая тюрьма?

— Мы вас очень внимательно слушаем.

— Где-то с неделю назад я пошел прогуляться. Очень хотелось выпить, — скромно потупился Парамонов, будто говорил не о всепоглощающей страсти, поломавшей всю его жизнь, а о мелкой привычке вроде ковыряния спичкой в зубах.

— Короче, вы хотели найти, с кем выпить. И за чей счет.

— За чужой счет не пью, — обиделся интеллигент. — Около винного магазина я познакомился с молодым человеком, и мы решили отметить наше знакомство бутылкой вина. У него оказались некоторые связи среди продавцов, и в парке мы выпили… К сожалению, в пьяном состоянии он оказался человеком грубым и беспокойным. Налил себе больше, чем мне, а когда я сделал ему замечание, пришел в бешенство. Обзываться начал.

— Как?

— Козлом назвал.

— Он утверждает, что это вы его обозвали козлом.

— Я его назвал козлом или он меня — разве упомнишь, — пожал плечами Парамонов. — Какая разница?

— Никакой, — сказал я и отметил про себя, что они оба козлы.

— Сильно бил? — сочувственно спросил Пашка.

— Прилично. Вон ребро болит. Трещина.

— Небось и по носу перепало?

— Перепало. Всю рубашку кровью залил.

— Какая у вас группа крови?

— Четвертая.

Мы с Пашкой переглянулись. Я вытащил бланк протокола допроса…

— Все, основное наше доказательство лопнуло, — сказал Пашка, когда мы в отвратительном настроении покидали территорию завода.

— Лопнуло.

— Ничего. Есть билет на электричку, краденые вещи.

— А сам-то как думаешь, Бородуля убийца или нет?

— У тебя есть сомнения?

— Есть.

— Теперь и у меня тоже.

— Надо с ним переговорить…

Мы отправились в изолятор временного содержания, где продолжал мотать пятнадцать суток Бородуля. Как подозреваемого мы его пока не задерживали, чтобы не начал течь срок содержания под стражей. Бородулю привели в комнату для допросов. Выглядел он совсем плохо. Весь издергался без выпивки. Да и сто вторая статья вряд ли поднимает настроение.

— Привет, Кузьма.

— Здравствуйте.

— Ничего не хочешь сказать?

— А что, вам мало, что я на себя мокруху взял?

— Взял? — усмехнулся я. — Можно подумать, не ты ее совершил, а мы ее на тебя повесили…

— Совершил или повесили — какое это теперь имеет значение? Моя эта статья — и все. Я — убийца.

— Кузьма, ты слишком много недоговариваешь, — вздохнул я.

— Договариваю, недоговариваю — ну и что?

— Ну, ты прямо философ — все в мире тщетно, все суета сует.

— Вы чего, на эксперимент меня повезете? Тогда сразу скажите, что я должен показывать. Я уже забыл напрочь, как все было. Ну, кто где стоял, какие удары нанес. Хоть убейте — не помню.

— Не помнишь? Или не наносил? — спросил Пашка.

— А, — махнул рукой Бородуля.

— Вот что, расскажи-ка все не для протокола. И мы подумаем, может, чем поможем…

— Честно рассказать?

— Честно.

— Если честно, то не убивал я никого.

— Твой подельник убил? — спросил я. — Говори. Если вы сразу не договаривались на убийство, то имеет место эксцесс исполнителя, тебе сто вторая отпадает.