Чтение онлайн

Ответ этот был столь материально справедлив, что только сердце могло не признавать его. Но хотя и святы побуждения его, они, как известно, не имеют большого веса. Цецилия принуждена была согласиться с этим, но она ни за что не хотела уступить вещей, бывших в собственном употреблении баронессы, — ее платья и белье, говоря, что все это легко уложится в два чемодана и что ей невыразимо приятно будет носить вещи, принадлежавшие ее матери.

Маркиза отвечала Цецилии, что она может с этим делать все, что ей будет угодно, заметив ей при этом, что в хороших фамилиях прежде было в обыкновении сжигать платья, принадлежавшие людям, умершим от чахотки, потому что эта болезнь считалась заразной, и тот, кто после носил эти платья, мог тоже заболеть и умереть таким же образом.

Цецилия грустно улыбнулась, поблагодарила бабушку за разрешение и вышла.

Она уже прошла несколько шагов по коридору, но маркиза снова позвала ее и велела ей строго наблюдать за тем, чтобы ни одна вещь, бывшая некогда в употреблении у баронессы, не попала бы к ее собственным вещам.

В шестьдесят лет маркиза более боялась смерти, нежели внучка ее в шестнадцать.

Цецилия велела принести в комнату своей матери ящики, какие были ей нужны; заперлась в этой комнате и не хотела даже позволить горничной помочь ей при исполнении этого святого долга.

И сладостно, и грустно провела эту ночь Цецилия, одна в комнате своей матери, окруженная воспоминаниями о ней.

В два часа утра Цецилия, не привыкшая поздно ложиться спать, почувствовала, что сон, против ее воли, одолевает ее; она, не раздеваясь, бросилась на постель, но прежде она стала на колени перед распятием, и, так как предметы, окружавшие ее, в высшей степени распалили ее воображение, она начала просить Бога, что если правда, как она прежде слыхала, что мертвые могли навещать живых, то да позволит он ее матери прийти проститься с нею в последний раз в той комнате, где она так часто прижимала ее к своей груди.

Цецилия заснула с распростертыми объятиями; но Бог не позволил законам природы изменить для нее своего хода, и если она и видела свою мать, то только во сне.

На другой день она продолжала готовиться к отъезду; из комнаты матери Цецилия перешла в свою; и тогда дошла очередь до ее собственных воспоминаний детства, между которыми такое важное место занимали ее альбомы. К вечеру все было готово.

Завтра Цецилия и ее бабушка покидали гостеприимный кров, под которым они провели двенадцать лет. Рано утром Цецилия встала и хотела в последний раз посетить свой садик; дождь лил ручьями.

Цецилия подошла к окошку; грусть и опустение царствовали в саду; последние листья падали с деревьев, последние цветы опустили свои головки в грязную воду, окружавшую цветники. Цецилия начала плакать; ей казалось, что ей не так было бы грустно расставаться со своими друзьями в хороший весенний день; она бы подумала, что перед ними в будущем еще целое лето; теперь же она покидала их, когда они уже были при смерти, готовые вступить в ту могилу природы, которая называется зимой.

Целый день ждала Цецилия, не прояснится ли небо, она хотела идти на кладбище, но дождь не переставал ни на минуту, ей невозможно было выйти.

Около трех часов приехала карета, и кучер госпожи де Лорд уложил ящики, настала последняя минута.

Маркиза была в восхищении, что могла уехать; проведя двенадцать лет в этом миленьком домике, она не покидала ни одного воспоминания, с которым ей было бы жаль расставаться.

Цецилия была вне себя; она дотрагивалась до вещей; она целовала их, плакала; она оставляла в Гендоне часть своего сердца.

Она едва не упала без чувств в ту минуту, когда надо было садиться в карету; надобно было почти нести ее.

Она взяла себе ключ от этого домика, чтобы, проезжая через Лондон, отдать его господину Дювалю. Она положила этот ключ к своему сердцу.

Этот ключ — был ключ ее прошлого, один только Бог имел ключ от ее будущего.

Она просила кучера сделать небольшой круг и остановиться у входа на кладбище. Как мы сказали, дождь лил столь сильно, что ей невозможно было выйти; но сквозь окошко кареты она могла еще увидать могилу, небольшой крест и большие деревья, осенявшие ее.

Но маркиза просила не задерживать ее слишком долго в таком месте по той причине, что близость кладбища производила на нее самое неприятное впечатление.

Цецилия вскрикнула в последний раз:

— Прощайте, маменька! Прощайте, маменька!

И откинулась в угол кареты.

Потом она обернула голову черной вуалью и не открывала глаз до тех пор, пока карета не остановилась у подъезда отеля «Король Георг».

На дворе стояла другая карета, запряженная лошадьми и готовая к отъезду. Госпожа де Лорд ожидала маркизу в приготовленных для нее комнатах. Племянник ее, Генрих, которого она послала в Дувр узнать, не отправляется ли скоро какой-нибудь корабль во Францию, писал ей, что одно судно уже готово к отплытию и отправляется на другой день утром.

Если хотели воспользоваться этим случаем, надо было, отдохнув несколько минут, снова продолжать путь.

Цецилия просила позволения съездить к госпоже Дюваль, которая жила в предместье, и надобно было употребить целый час, чтобы только съездить к ней и возвратиться назад. И потому маркиза, запретив ей ехать, позволила, однако, своей внучке написать госпоже Дюваль. Бедное дитя чувствовало, что не через письмо должна была она проститься с добрыми старыми друзьями своей матери. Но могла ли она что-нибудь сделать против воли маркизы? Надобно было повиноваться.

И она написала письмо.

Письмо, полное самых нежных извинений, самых глубоких сожалений. Она прощалась со всеми, с господином и госпожой Дюваль, даже с Эдуардом. Она отослала им ключ от маленького домика, говоря, что если бы она была богата, то, несмотря на то, что оставляет его, оставляет Англию навсегда, она никому не уступила бы этого домика, святилища ее юности; но она была бедна, и она повторяла господину Дювалю просьбу маркизы продать все, что в том домике оставалось, и переслать ее бабушке сумму, какая после продажи будет выручена.